Читаем Лента Мёбиуса полностью

Утром оба в одну и ту же минуту оказались в зарослях у входа в цех. Солнце еще не проникло в разбитые окна, и с минуту они не решались войти в сумрак, но, видимо, зеленоволосая почуяла их, и они услышали знакомое голубиное воркование. Спотыкаясь о битый кирпич, мальчики подошли к чану. Зеленоволосая облокотилась на его край и ждала их. Она чуть заметно улыбалась. Старший мальчик вынул из кармана свёрток, зашуршал бумагой и протянул зеленоволосой бутерброд с маслом и густым черносмородиновым вареньем. Та посмотрела на бутерброд, протянула руку и взяла мальчика за ладонь. Бутерброд упал в воду, но зеленоволосая не обратила внимания, она рассматривала и гладила ладонь мальчика, а мальчик, не мигая, смотрел на неё.

Потом она дотронулась до младшего, тот вспомнив сон, испугался, но ничего страшного не произошло.

Они ничего не делали, сидели у чана и смотрели на неё; она иногда ворковала что-то, но день прошёл так быстро, что мальчики очень удивились, почувствовав, что в цех уже заползает ночная сырость.

На следующий день они пришли к цеху ещё раньше. Она ждала их…

…Кожа у неё была прохладная, но приятная на ощупь. Она позволяла себя гладить, и мальчики однажды принесли гребень и расчесали её зеленоватые волосы. Странные это были дни. Мальчики жили словно во сне. Утром, наскоро выпив по кружке парного молока с пирогом, бежали на улицу, встречались на краю посёлка и окольными путями – чтобы никто не выследил – пробирались к зеленоволосой.

Домашние заметили перемены, однажды вечером отец старшего подозвал его: да ты не куришь ли? А ну-ка дыхни… Нет, табаком не пахло – от сына, пахло свежей травой, речной водой и горячим солнцем. Влюбился, решил отец. Младший разговаривал по ночам, но бормотание его было смутным и непонятным. На всякий случай вызвали врача, измерили температуру, но мальчишка был абсолютно здоров. Возраст такой, заметила врач.

Опаснее всего были дворовые приятели. Несколько раз мальчики замечали слежку, и тогда они шли на луговину, ложились на высоком берегу реки и просто загорали. Преследователям вскоре становилось скучно, и слежка прекращалась.

И снова они сидели у чана, смотрели на зеленоволосую, и время протекало сквозь них. Они слышали, как растёт крапива в горячих кирпичных развалинах, чувствовали, как наливаются и чернеют гроздья черёмухи, как тяжко гудят усталые, гружённые пыльцой и нектаром пчёлы, как ветер перебирает осоку и камыш в заводи, видели, как купол неба, медленно наливаясь синевой, поворачивается от утра к закату и как в этой густеющей синеве разгораются первые звёзды. И через силу расходились по домам. И просыпались с восходом каждый в своей постели в одну и ту же секунду от голубиного воркования, забывая свои удивительные неясные туманные сны. Они почти не разговаривали. Слова были не нужны: мир был ясен и прозрачен, стоило только взглянуть, и суть любой вещи всплывала со дна. Становилась понятной и живая текучесть воды, и непоколебимое терпение камня, и грусть уходящих дней… Во всём был свой потаённый смысл: в далёком лае собаки в посёлке, в беге изменчивых облаков, в бликах воды под косыми лучами солнца сквозь дырявую крышу, в каждой танцующей в этих лучах пылинке. И сам ты одновременно – и эта пылинка, и целый мир.

Лето вслед за солнцем катилось к августу, и они старательно прятали в глубине сердца неясную тревогу..

Однажды ранним утром в посёлке поднялась суета. Мальчики выбежали на улицу и почувствовали неладное. Встретившись в обычном месте, бросились к развалинам завода, но почти сразу наткнулись на глянцевитую полосатую красно-белую ленту, натянутую поперёк дорожки, по которой они обычно бежали к реке. Полицейский, стоявший за лентой, махнул им рукой – нельзя! Мальчики бросились в обход, но и тут натолкнулись на людей. Свернули к заросшей заводи, но и там копошились люди.

Стало ясно, что ни тропинкой, ни рекой, ни лесом к развалинам не пробраться. Заводик окружили плотным оцеплением люди в пятнистой форме с короткими автоматами в руках. Удалось подобраться лишь к черёмуховым зарослям над заводью. Сквозь густые ветви мальчики видели, как среди развалин шныряют люди в белых и зелёных комбинезонах, а у ворот, к которым расчистили проезд, стоит большая пятнистая машина с антеннами на крыше. Вскоре беготня усилилась, и несколько человек понесли в машину большой серый ящик. Вдруг над лесом, над заводью пронёсся тонкий тоскливый крик. Такой необычный и жалобный, что все – и мальчики в черёмуховых кустах, и камуфляжники из оцепления, и несущие ящик – на несколько мгновений оцепенели. Потом крик повторился и словно подстегнул несущих ящик, и там, у развалин, засуетились с ещё большей энергией.

Позже, к вечеру, когда развалины опустели, они долго стояли над пустым чаном и молчали. Младший вдруг заплакал, старший положил ему руку на плечо и потянул к выходу. Они пробрались сквозь черёмуховые заросли, вышли на окраину посёлка, постояли немного и молча разошлись.