Читаем Ленин без грима полностью

И огород без протекции главы государства стало не получить. Врачам Солдатенковской больницы повезло. Доктор Розанов лечил вождя после выстрела Каплан. По просьбе двух больниц пишет прошение — выделить для трудящихся врачей и медперсонала огород рядом с больницей (ныне — Боткинской). Иначе умрут врачи и медсестры с голода. Прошение попадает к доктору Готье, лечащему врачу Крупской. Она передает бумагу мужу. Память у вождя отличная. Он не забывал о врачах больницы, где ему удалили пулю. Доктор Розанов хранил записочки Ильича:

«Т. Розанов, как дела на огороде, что нужно?»

«Т. Розанов, будет ли урожай, сколько придется на каждого? Привет».

Эти записочки грели душу врачей, чьи кабинеты, приемные покои, палаты стыли от мороза, поскольку нечем стало топить. «Мы все, солдатенковские, были ему бесконечно благодарны за эту заботу. Приходилось только удивляться, как он среди груды работы умудрялся не забывать такой песчинки, как наш огород». И не ведал доктор Розанов, что огородом ему пришлось заниматься вместе с другими коллегами именно потому, что его пациент нагородил в России столько, что пришлось ему вместо стетоскопа браться за лопату, как и хирургам, врачам других специальностей.

Многие радовались запискам Ильича. «Счастливый и радостный, я вернулся домой. Все и всё, окружавшее меня, выглядело, тогда как-то по-другому, светло и радостно. Захлебываясь, я рассказывал матери, отцу, братьям и сестренке о том, как мы пришли в Кремль, и о том, как я разговаривал — с кем, вы думаете? — с самим Лениным, и что Ленин меня похлопал по плечу и как бы похвалил, одобрил. Прибегали соседи послушать меня, счастливца, и я по несколько раз рассказывал все, со всеми подробностями». Чем был так счастлив рабочий-железнодорожник Борис Бункин, не только соседям, но и потомкам оставивший рассказ о посещении Кремля в очерке «Хлеб рабочим Москвы и Питера в 1918 году».

Унес он из кабинета вождя записку на имя заместителя наркома продовольствия товарища Брюханова, чей Народный комиссариат занял Верхние торговые ряды на Красной площади, ГУМ, где нечем стало торговать. И года не прошло с тех дней, как началась стрельба на Красной площади, и солдаты пошли стеной на юнкеров в октябре 1917 года.

«Тов. Брюханов. Податели хотят разрешения купить 1,5 пуда после срока, ввиду того, что не успели закупить. Я думаю, надо помочь им…» Да, позволил рабочим прикупить в хлебных краях по полтора пуда хлеба на едока и доставить в Москву, без такого разрешения у них по дороге не только бы конфисковали мешки с зерном, но и с клеймом мешочника поставили бы к стенке. (По семейным преданиям, моего молоденького дядю Гришу так покарали, после чего дедушка умер от разрыва сердца, посчитал себя виновным в смерти любимого младшего сына, которого отправил с мешком за мукой для большой семьи.)

Берег как зеницу ока ленинскую записку рабочий Путиловского завода Андрей Иванов, ставший в 1918 году сотрудником Наркомата продовольствия, командированным по хлебным делам в Казань. И у него возникли трудности, связанные с железной дорогой, Казанским вокзалом. Туда направил Ильич такую вот цидулку:

«Ст. Москва. Станция Московско-Казанской ж. д. Прошу принять к перевозке вещи, принадлежащие подателю, служащему Казанского губпродкома Александру Васильевичу Иванову. Предс. СНК В. Ульянов (Ленин)».

Кто уходил от вождя с единственной реликвией, а кто уносил их во множестве. Направленная летом 1918-го в Пензу с чрезвычайными полномочиями карательница Евгения Бош удостоилась такой чести: «Ушла я от Владимира Ильича вполне удовлетворенная, с немалым количеством записок: „Принять срочно“, „Изыскать возможности, а пока выдать требуемую сумму“ и пр. и пр. с приливом новой энергии и бодрости». Она же свидетельствует, что тогда приходилось обращаться со всякими мелочами, «вплоть до грузовиков для перевозки хлеба на вокзал». Что всем оставалось делать, после того как по воле автора записок разрушился механизм народного хозяйства? Остановившиеся валы, колеса махины можно было сдвинуть с места только нажимом первого лица.

Когда Ленин тяжко заболел, то врачи «указывали, что особенно вредно было, что он вел собственно во время одного заседания два или три», как пишет Анна Ильинична, имея в виду манеру брата слушать, председательствовать на заседаниях правительства и писать постоянно записки на темы, далекие от тех, о которых шла речь по повестке дня. Очень возмущалась старшая сестра, что горячо любимого брата заваливают разными незначительными делами, ему приходилось решать за столом в Кремле даже вопросы «о мелких кражах». Но по-другому и быть не могло, после того как все установившиеся отношения в стране запутались в тугой клубок. Разрубить его могла только гражданская война.