Уже темнело, когда он засыпал землей оба обитых бронзой сундучка в яме у корней неприметной сосны, среди других сосен леса. И уже ночью, при лунном освещении, ногою распахнул дверь хижины, опираясь спиной о косяк, перетащил через порог несколько стволов оружия и три вещевых мешка – все это в бессилии выронил на пол. Навалившись телом, он закрыл дверь, добрался до лежанки и в полузабытьи повалился на нее. Лицо было мокрым от пота. Он надрывно закашлялся. Его знобило, время от времени трясло.

– Анна, – жалобно пробормотал он, закутываясь в шкуру медведя. – Мне плохо, Анна.

14

Нежный ковер утреннего тумана стлался по воде и по пологим берегам под рыжими соснами и желтеющими кустарниками. Шава и четверо его головорезов на вместительной лодке плыли вдоль берега, напряжённо всматривались в побережную растительность. Вдруг китаец Чак рукой указал Шаве на шапку ветвей и острых листьев высокой сосны – в кудрявой кроне ее под суком темнел край брезентового тюка Шуйцева.

– У меня глаз острый! Там, смотри!

– Это его, – согласился Шава.

Они подплыли к берегу и пристали у тех самых кустов, возле которых за пять дней до этого высадился Шуйцев. Лодка ткнулась в берег, под ней захрустели камешки.

Пока трое остальных их сообщников вытаскивали лодку на берег, разгружали ее, Шава и китаец поднялись к сосне, и Чак, будучи не в состоянии дотянуться до верёвки, несколькими ударами тяжелого охотничьего ножа разрубил ветку, вокруг которой был намотан и завязан узлом её конец. Срубленная ветка следом за концом веревки рванулась вверх: её своим падением быстро потащил туда брезентовый тюк Шуйцева. Тюк плюхнулся на землю у ног грузина.

– Ему больше не понадобится, – сказал Шава, пнув тюк носком сапога. – Если доверять болтовне старика, в два дня будем на месте.

С членами своей шайки он говорил без акцента.

– Вот она! – крикнул Кривой Нос, обнаружив заваленную камнями и укрытую ветками кустарника лодку, на которой приплыл Шуйцев. Больше сомнений не было, он высадился в этом месте, и им осталось только добраться до зимовья.

К тому времени, когда они следующим утром достигли вырубленного в скале знака-креста, Шуйцев открыл глаза, откинул с себя край шкуры. Лежать и дремать в разрезаемом полосами дневного света полумраке больше не хотелось. Он провел ладонью по болезненно похудевшему лицу. На щеках и подбородке царапалась трёхдневная щетина.

– Сколько ж я проспал? – спросил он сам себя, чтобы услышать собственный голос.

Голос был нехороший – гудел трубой. Однако чувствовал он себя много лучше, потому и поднялся. До тошноты и колик в желудке вдруг захотелось съесть чего-нибудь, и съесть много. И он первым делом принялся на скорую руку готовить завтрак.

Не прошло и часа, а печка, будто обрадованная долгожданному огню, наполняла хижину теплом и тихим гудением, а на столе, казалось, переживали свою ненужность две разогретые на печи, вскрытые и уже пустые банки американской тушенки. На лежанке два вещевых мешка, развязанные и раскрытые, показывали своё нехитрое содержимое – в них были одежда, сушёная и консервированная еда, пачка зеленых долларов. А найденное среди этих вещей, вправленное в кожаный чехол походное зеркало Щуйцев пристроил на печке и американской бритвой сбривал остатки пены с низа подбородка. Он прополоскал бритву в чашке с водой; оттягивая пальцами кожу под глазами, осмотрел себя в зеркале.

– Хорош, – одобрил он вид собственного отражения. – Можно в свет выходить. – И рассудительно посоветовал тому, кого видел в зеркале. – Первым делом надо спрятать японцев.

Сытый и чисто выбритый, он выбрал из чужого барахла шерстяной свитер и легкую, не продуваемую кожанку, оделся, повесил на грудь бинокль императора и раскрыл ружье «Зауэр». Освободив стволы от стреляных гильз, он вставил два новых патрона, которые выбрал из тех, что расставил на столе.

Он уже ступил к дневному свету за дверным проёмом, когда под влиянием внезапного побуждения вернулся от порога, взял со стола еще два патрона, сунул их в карман куртки. Взгляд его упал на чехол с клинком самурая, и он прихватил чехол, прикрепил к поясу и вышел из хижины.

Теперь опасаться было некого, и он спускался к речушке открыто, даже шумно, ни мало не заботясь о перестуке срывающихся под ногами камешков. Шел он тем же путем, каким двое суток назад прошел с золотоискателями. Но на этот раз он вышагивал налегке и быстро.

Он завернул за крупный, в два его роста, валун, и внезапно отпрыгнул назад, спрятался за него. Переждав с полминуты, убедился на слух, что его не заметили, и выглянул одним глазом.