Читаем Легендарные разведчики - 2 полностью

Готовясь к встрече, она стряпала, ставила на стол блюдо за блюдом, успевала иногда и пропустить рюмашку (совсем не сухого красного) и поддержать разговор. На десятом десятке призналась, что открыла для себя хороший напиток — «Мартини». На вопрос, что привезти, всегда следовало неизменное — ничего, ну, если хотите, чего-нибудь сладенького и побольше кроссвордов. Эту страсть унаследовала от приемного отца-разведчика и его дочери Эвелины. Они решали все кроссворды мгновенно — и не важно, на каком языке — русском, английском, немецком.

Лидия Борисовна ушла на 93-м году жизни. И ее смерть была для меня очень болезненной. Горько, что уже никогда не раздастся часов в десять вечера ее звонок. Не расскажет Лидия Борисовна о чем-то новом: открыла в Мытищинском музее выставку, посвященную дяде Вилли. Или передала его картины и вещи в музей поблизости. Всегда сама над собой подсмеивалась: надо успеть, времени мало, скоро пробьет двенадцать, «а я еще не все раздала в надежные руки».

К таковым были отнесены и мои. В день моего 65-летия Лидия Борисовна преподнесла ценнейший во всех смыслах подарок: запонки Вильяма Генриховича и его советские часы «Победа» с гравировкой на обратной стороне маленького круглого корпуса «Вильяму Генриховичу Фишеру в честь 20-летия Победы в Великой Отечественной войне. 1965 год. КГБ СССР». Ни запонок, ни часов не ношу. Они хранятся в коробочке среди самых любимых и дорогих душе реликвий. Я отнекивался, пытался оставить щедрый дар на белоснежной скатерти, но Лидия Борисовна была на сей раз строга: «Не обижайте, Николай Михайлович, это — от сердца». И, почувствовав, что готов возразить, добавила: «Больного. Так что не расстраивайте. Мне так спокойнее».

В моей квартире висят и картины Абеля. Какие они разные. На одной, стоя спиной к мольберту, он, не ведомый никому художник, рисует яркими красками летний подмосковный лес. На другой те же деревья с желтыми увядшими листьями готовятся к приходу зимы. Лидия Борисовна уверяла, что написаны полотна перед отъездом в США в 1947–1948 годах.

И какой контраст с этими милыми пейзажами его американские зарисовки. Могучие негры лихо торгуют сочными фруктами на городском базаре. В них и сила с нахрапистостью, и какое-то смирение: до всеобщего равенства в нью-йоркские времена полковника Абеля было ой как далеко. А черного президента в Белом доме и представить невозможно. Совсем в ином стиле представлена тюремная живопись. Нарочито темные цвета. Выписана каждая деталь. Видно, что в тюрьме страшная к нарам приковывающая скука.

А потом, после возвращения, снова симпатичные березки у заснеженного дома с надписью на обороте картинок размером с открытку: «С Новым годом! Р. Абель» или «Рудольф Абель». Иногда подпись на английском «R. Abel».

Оценивая творчество Вильяма Генриховича, я бы все же отдал предпочтение его американскому периоду. Там он более раскрепощен. Менее традиционен. Точнее в деталях. Ярче в красках. И хотя в Штатах художник Эмиль Гольдфус, как называл себя полковник, нещадно клеймил абстракционизм в спорах с нью-йоркскими коллегами, его творчество «там» видится мне пиком карьеры художника Фишера. Раскрылся, помимо собственной воли, по-новому. После приезда из США точнейше выписал автопортрет, висевший в квартирке Лидии Борисовны. Усталый, полностью облысевший, очень и очень немолодой человек с глазами, в которых сплошная грусть. Где сейчас эта картина — одна из его лучших?

Некоторые знатоки спорят о его месте в современной живописи. Другие рассылают по электронной почте фотоснимки рисунков Фишера — в основном леса, ели, березки, дома в снежном плену… И предлагают приобрести их за баснословные деньги. Ясно одно: как художник Вильям Генрихович состоялся. И, будучи живописцем совсем необычным, даже в искусстве прожил две разные жизни.

Бывали дни, когда Лидия Борисовна просила меня помочь разбирать архивы. И выволакивался совместными усилиями сундук с письмами, фотографиями, документами, книгами и статьями на разных языках, описью вещей. И многое там было о нем, о ее дяде Вилли полковнике Абеле — Фишере.

Я как раз закончил книгу о Вильяме Генриховиче в молодогвардейской «ЖЗЛ», и мы вместе рассортировали всё или почти всё в сундуке хранившееся. Кое-что из него вызвало у меня огромный интерес. В книгу «Абель — Фишер», переизданную с 2010 года четыре раза, попало не всё. И Лидия Борисовна, предвидя неминуемый свой уход, взяла с меня слово: «Используйте, как считаете нужным. Только, пожалуйста, — после моей смерти».

С разрешения хранительницы мы сняли копии с личных писем, документов, списков. Все они хранятся в моей красной папке. За точность любого документа отвечаю, что вряд ли потребуется, головой. Короче, могу предъявить как любопытным, так и Фоме неверующему. Еще раз, не собираюсь сравнивать наши с Лидией Борисовной открытия с огромной рукописью генерала Серова. Жаль, Фишер похожих воспоминаний не оставил.

Но некоторые находки все же удивляют. Изредка противоречат тому, что написано и в моей книге. Однако дополняют образ славного разведчика-нелегала.