Читаем Легендарные характеры полностью

Соблазнительниц или прелестниц на 35 женщин, описанных в древнем, отречённом Прологе, оказывается всего три, и то из них одна гетера, для которой это дело было её ремеслом. Стало быть, от неё никакой высшей нравственности невозможно и требовать; другая соблазнительница, пристававшая ночью к монаху Николе в болгарской гостинице, несовершеннолетняя девочка, была очевидно больная, всего вероятнее нервно-расстроенная, и затем, значит, в настоящей, соблазнительной роли остаётся только одна, египетская щеголиха, употребившая чары своей красоты на то, чтобы соблазнить художника, делавшего красивые женские уборы. Эта красавица из высшего круга александрийских горожанок действовала как настоящая соблазнительница из-за того, что хотела приобрести себе ценой своей красоты убор на голову. Следовательно, по рассмотрении всей этой галереи мы находим всего только одну соблазнительницу на тридцать пять женщин... Надо признаться, что эта доля чрезвычайно малая, но притом и эта изящная женщина, равно как и истерическая болгарская девчонка и гетера - все в своих искательствах на мужчин не имели успеха...

После этого позволительно спросить: из чего же можно вывесть, будто житийная литература представляет женщин в особенно худом виде сравнительно с мужчинами? Систематическое обозрение нашего источника не показывает оснований для такого вывода.

Продолжая наш обзор, увидим нечто ещё более интересное и ещё сильнее противоречащее старому поверью.

III

22) Сентября 29. "Был монах Конон - поп саном и устроен бе на крещение". Когда он крестил детей или мужчин, всё дело шло у него благополучно, но когда Конону приходилось крестить взрослых женщин - ему были искушения: "егда мазаша жёны - люте соблазняшеся". Как ни старался поп Конон возобладать над этим искушением - оно от него не отступало, и, терзаясь таким образом при всякой новокрещеннице, поп Конон решился оставить своё соблазнительное послушание и бежать из монастыря. Он уже и привёл своё намерение в исполнение, то есть вышел из монастыря и пошёл куда глаза глядят, только чтоб удалиться от монастыря и никогда более не крестить взрослых женщин; но не успел Конон далеко отойти из монастыря, как ему в степи "явился Иоанн Креститель" и сказал ему: "не ходи, - я тебя облегчу от этой брани". Поп Конон поверил словам Крестителя и воротился опять к своему делу в монастырь. И некоторое время не жалел об этом. Теперь попу Конону в самом деле как будто было сноснее, так что он уже мог помазывать новокрещенниц без особенного для себя мучения, но вдруг от одного незначительного, по-видимому, случая всё испортилось. Пришла в монастырь креститься одна молодая персиянка, и Конон её окрестил в воде, но никак не мог помазать своими руками тело её освящённым маслом, - "бе бо толико красна лицем персияныня, яко не мощи попови помазати ногу её". Делалось с ним что-то такое, что передо всеми обнаруживало в нём большое страдание, которого он ни скрыть, ни преодолеть не мог. Что такое именно было с Кононом и какими припадками выражалось - в древнем сказании не объяснено. Целый день мучился с этим искушением поп Конон и всё-таки никак не мог помазать персиянку. О происшествии этом сообщили епископу Петру, - и епископ велел сейчас же привести персиянку к себе, но от этого сделалось не лучше, а хуже, ибо и сам епископ Пётр, "увидав персиянку, удивися добродию её и восхоте пояти её к себе за диакона". Молодая же персиянка, хотя ещё и мало была наставлена в истинах христианской веры и даже была ещё не совсем докрещена, однако она не захотела согласиться на предложение епископа Петра, - чтобы жить при нём под видом диакона, и, несмотря на все убеждения епископа, "не сотвори сего". Так она и осталась с непомазанными ногами, потому что когда персиянку повели к епископу, поп Конон "разгневася, взем ризы своя и отъиде в горы". Теперь он уже ни за что не хотел идти назад в монастырь и миропомазывать персиянку. Но когда поп Конон, рассердясь на своего епископа, блуждал по пустыне, его опять встретил Иоанн Креститель и сказал ему: "возвратися, попе, в монастырь, уже аз облегчу тебя теперь от брани".

"Тогда Конон рече с гневом: не обращуся, многажды бо обещался облегчити ми и не сотвори".

"Ем же его Св. Иоанн посади и откры ризы его и знамением крестным перекрести и глаголя: хотел, дабы ты имел мзду брани, но понеже не хощеши, се уже облегчих тя, но мзды уже не имаши от вещи сея".

"И возвратися в монастырь пресвитер, на утро же крестив помаза персиянку, даже яко бы не разумев яко жена есть естеством".

Внимание читателя не должно проскользнуть без замечания мимо того, что оба мужчины, то есть поп Конон и епископ Пётр, страдали, и Конон даже не мог справиться с собой без особого чуда со стороны Иоанна Крестителя, а персиянка, девушка, без особых усилий охраняла себя и воздержала от падения обоих священнослужителей.