Она все же взяла клинок. Третий номер. Для жертв средней величины… кажется, Ричард им только однажды и пользовался, когда свинью раскладывал.

…потом блевал все утро.

— А он ее не мог… точнее, мог, но это однозначно привлекло бы внимание. Расследование началось бы. И как знать, вдруг бы кто обратил внимание на скромного вдовца. Да и она… одно дело — стать почтенной вдовой, женщиной, чей муж погиб, защищая любимую супругу…

Оливия громко фыркнула.

И накинула белую полосу ткани на руку Ричарда.

— …и совсем другое — женой вывертня. Этого бы не простили… поэтому она и не могла действовать официальным путем. А вот воспользоваться ситуацией… в Старой Империи умели ловить нужный момент.

Повязку Оливия накладывала быстро и аккуратно.

И не морщилась, хотя на то, во что превратились его, Ричарда руки, и самому смотреть было неприятно. Ничего… добраться бы до дома… Тихон подлечит.

Вздохнет.

Взглянет укоризненно: разве можно быть столь беспечным?

И все одно залечит. Альвинийская магия похожа на теплый весенний ветер с запахом трав… или воды… взморье… он до моря так и не добрался, все как-то было недосуг. А теперь вряд ли получится, потому что если эта монета существует, то есть и другие. И долг Ричарда рассказать обо всем.

Правда, большой вопрос, будут ли его слушать.

— Понятно. То есть ничего не понятно. — Оливия осторожно убрала хвосты повязки. — Но ты мне потом еще объяснишь, ладно?

— Ладно.

Сейчас он был согласен если не на все, то на многое.

— А теперь скажи… — Она вернула инструмент на место. — Как мы отсюда выбираться будем…

Это Ричарду и самому хотелось бы знать.

Глава 14

ЛЕДИ И БОГИ

Я ненавидела лилии.

Белые лилии. Восковые цветы, сам вид которых у меня прочно ассоциировался с похоронами. Нет, я признавала, что лилии по-своему элегантны, что стоят они дольше, а сильный их аромат…

…бабушка лилии любила.

И я посадила их на ее могиле. Белые, конечно же белые. Остальные — слишком вызывающе. Леди же пристала сдержанная искристая белизна.

В храме пахло лилиями. И не просто лилиями, но именно теми, которые выросли на бабушкиной могиле. Запах этот, явственный, отчетливый, заставлял закусывать губу — дурная привычка, Оливия. Леди не грызут губы. И ногти не обкусывают.

Не плачут.

И вообще ведут себя сдержанно.

Я пыталась.

Только чем дальше, тем сильней увязала в меду эмоций. Будто с души отошла заморозка… хорошее сравнение. Я вдруг осознала, что раньше, после бабушкиной смерти, жила по инерции. По старому распорядку, цепляясь за мелочи, вроде накрахмаленных салфеток и столового серебра, которое надлежало чистить в последнюю субботу каждого месяца. Сервиза фарфорового. И набора крючков.

Я вязала.

Вышивала.

Надевала шелковые блузки с бантом у горла. Юбки-карандаши длиной до середины голени… и шляпки. Я купила три дюжины шляпок и столько же туфель, находя в том странное утешение. Я старалась соответствовать ее идеалу.

А сама…

Запах лилий дурманил. Наверное, если бы я позволила, этот сладковатый аромат увел бы меня… куда? Уж не в страну ли вечного забвения и вечного же счастья? Там, где я бы все-таки достигла чужого идеала и стала бы…

— Оливия…

Я моргнула. Вот тебе и отвлеклась. Просто разговор прервался, Ричард задумался, а с ним и я, причем над вопросами отнюдь не первостатейной важности. Я торопливо мазнула ладонью по щекам, убеждаясь, что до слез дело не дошло.

— Слушаю тебя.

Вежливая улыбка. Наклон головы. Выражение лица… я долго когда-то тренировала его перед зеркалом, и еще с дюжину масок на все случаи жизни. А что, очень удобно, нацепил — и собеседнику кажется, что ты внемлешь каждому его слову, на самом же деле…

…белые лилии и еще мед. Мед я тоже не любила.

Уж не знаю почему.

Мысли путаются.

Надо сосредоточиться. Надо взять себя в руки и уходить. Это место… здесь спокойно и хорошо. Зачем идти куда-то еще?

— Надо, — ответила я, решительно поднимаясь.

Хорошо?

Пыль и запустение. Белый мрамор изваяний, выполненных столь искусно, что статуи кажутся людьми, которые просто окаменели… и почему-то эта мысль не пугает.

— Послушай, Оливия. Это старый храм, но живой. Слишком даже живой.

Ричард поморщился, наверное, ожоги его — где только успел получить? — болели. Я как-то кружку горячего чая на ногу опрокинула, а здесь… здесь ожоги второй степени, да и третьей были, и странно, что он вообще в состоянии здраво мыслить.

— И значит, они здесь присутствуют.

— Боги?

— Да. И не отпустят. Меня, во всяком случае, пока я… видишь там монету? — Ричард указал на запыленный пол, на котором — еще одна маленькая странность — не оставалось следов. Я вошла вот, а следов не осталось. Но монету я увидела. Золотой яркий кругляш заманчиво поблескивал. — Можешь взять ее?

Я пожала плечами.

Наверное.

Попробую.

Я подошла. Наклонилась. И взяла. Золото было холодным, и отнюдь не слабой прохладой металла, готового согреться теплом человеческих рук. Нет, это был холод, идущий изнутри, словно под тонким слоем золота скрывалась ледышка.

— Отлично… а теперь надо как-то передать ее мне, чтобы я не сгорел. — Ричард кривовато усмехнулся. — Есть идеи?

— Сгорел?

— Мы тут в «горячо и холодно» играли…