Читаем Лапти сталинизма полностью

Неприятие хозяйственной составляющей концепта коллективизации подтверждается и тем, что она редко использовалась крестьянами в собственных целях. В качестве примера рассмотрим случай с созданием коммуны имени С. А. Бергавинова в Грязовецком районе. В октябре 1929 года в Северный краевой комитет ВКП(б) на имя его первого секретаря С. А. Бергавинова поступило письмо от членов одного из новообразовавшихся коллективных хозяйств Грязовецкого района[177]. В письме рассказывалось об успехах коллективизации в районе, а также сообщалось, что С. А. Бергавинов избирается почетным членом Комьянской сельхозартели с присвоением ей его имени. Авторы письма льстиво просили высокопоставленного чиновника посетить артель. Весьма примечательно, однако, что в содержательном отношении письмо представляет из себя набор агитационных штампов. Прежде всего в письме подчеркивается руководящая роль партии, говорится о том, что инициативная группа по созданию артели пошла «навстречу решениям 15 съезда и 16 партконференции». Во-вторых, констатируется классово чистый состав артели: 9 батраков, 39 бедняков, 49 середняков и 3 служащих. Далее в письме идет речь о стремлении членов артели к борьбе за дальнейшее социалистическое переустройство хозяйства: «…поставлена задача добиться сплошной коллективизации района в радиусе до 2 ¹/₂ километров» и укрепления своего колхоза «за счет вовлечения всех батраков, бедняков и середняков нашего района». Декларируется в письме и активная классовая позиция по отношению к кулачеству: «Наш классовый враг — кулак пытался и пытается вредит[ь] делу укрепления нашего колхоза, однако мы, руководствуясь решениями Краевой партконференции, дадим самый решительный и сокрушительный отпор всяким кулацким выходкам…» Наконец, в письме обозначена граница — между «коллективизированным» прошлым и новым социалистическим бытом. Это, безусловно, набор идеологических штампов, которые можно встретить почти в любом агитационном циркуляре, посвященном коллективизации. Прагматика авторов письма также очевидна. Таким образом они продемонстрировали свою лояльность власти. Кроме того, включая в состав почетных членов колхоза С. А. Бергавинова, надеялись на установление особой клиентельно-патронатной связи с крупным партийным боссом. Однако их надеждам, судя по дальнейшему развитию ситуации, не суждено было сбыться. Вскоре в Севкрайком поступило новое письмо из Грязовецкого района, на этот раз от бедняка Комьянского сельсовета В. М. Бушева[178]. В своем письме он доказывал, что в руководстве недавно созданной сельхозартели имени С. А. Бергавинова сплошь и рядом засели торговцы и спекулянты, «а бедняку входу в артель невозможно». Таким образом, имя «товарища Бергавинова» оказывалось только прикрытием для этой «кулацкой шайки». Видимо, доводы В. М. Бушева, отсылающие к распространяемому пропагандой лозунгу «очищения колхозов от чуждых элементов», возымели свое действие, поскольку в последующих документах артель имени товарища Бергавинова названа «кулацким колхозом»[179]. Не известно, каковы были взаимоотношения между руководством артели и В. М. Бушевым, но несомненно, что и первые, и второй прибегли для решения своих частных проблем к идейному оружию советской пропаганды.

Деление крестьянства на бедняков, середняков и кулаков было закреплено еще в 1920-е годы более чем витальной для крестьянства скрепой — разницей налоговых обязательств перед государством. Как показывают новейшие исследования, посвященные организации внутренней жизни крестьянского социума, после коллективизации с ее многократными чистками «кулацких элементов» и становлением колхозной системы деление крестьян по материальному признаку начало утрачивать свое прежнее значение. Оно постепенно заменялось другими маркерами социальной идентичности[180]. На рубеже 1920-х — 1930-х годов понятия «бедняк», «середняк» и «кулак» наделялись сложными экономическими, политическими и моральными смыслами и были общеупотребимыми в повседневной жизни северной деревни. Поэтому слова корреспондента из Грязовецкого района о том, «что идет сплошная коллективизация, у нас теперь в деревне три класса, кулаки, середняки и бедняки»[181], выглядят скорее исключением, чем правилом. Однако предлагаемая пропагандой того времени модель внутрикрестьянских отношений предполагала не только деление сельских тружеников на три класса, а активную классовую борьбу бедняков в союзе с середняками против кулаков. Представляется интересным рассмотреть, насколько очевидной была эта классовая битва для самих крестьян.