Читаем Лапти сталинизма полностью

Проблемы взаимоотношений власти и общества в 1930-е годы также становились предметом анализа и в региональной историографии. Пожалуй, первым, кто обратился к этой тематике, был архангельский историк В. И. Коротаев[108]. Согласно Коротаеву до революции российское общество жило не по правовым нормам, а по обычаю, освященному пониманием природы власти как сакральной. После Октября одна религия сменилась другой, народ же, продолжая опираться на установки традиционного правосознания, продолжал верить в верховную власть. «Судя по всему, — писал В. И. Коротаев, — немалая часть народа в 30-е годы поступилась своей свободой, уповая на милость якобы справедливого, но сурового вождя-диктатора, нередко оправдывая его жестокости и массовые репрессии…»[109] По мысли автора, народ довольствовался утопией большевиков, поддерживающей веру в «доброго царя» и надежду на «светлое будущее». К совершенно иным выводам пришел в своей книге другой архангельский историк, С. И. Шубин[110]. По его мнению, «на смену власти идеалов на рубеже 20-х — 30-х годов приходила власть страха и пайка»[111]. Благодаря пайковой системе и различным привилегиям центральной власти удалось разделить общество. Выделив таким путем из основной массы народа касту управленцев, И. В. Сталин и политическое руководство СССР умело использовали в своих целях недовольство сложившимся положением трудящихся масс и порою по-макиавеллистски, лукаво возмущаясь злоупотреблениями местного чиновничества, обрушивали на него всю тяжесть «молота репрессий». Этим «Кремль» решал сразу две политические задачи: с помощью нагнетания страха держал «в узде» региональные элиты и поднимал свой престиж в глазах широких масс населения. Так, коварно используя римский принцип divide et impera в своей внутренней политике, И. В. Сталин и его соратники обеспечивали стабильность своей власти в стране. Однако в обеих концепциях обществу отводится пассивная роль в политической истории 1930-х годов. Оно или принимает утопию большевизма, или покорно поддерживает репрессии, обрушившиеся на зарвавшихся бюрократов. Взгляд с другого полюса общественной жизни 1930-х годов был представлен в упоминавшейся ранее кандидатской диссертации М. В. Левковой, посвященной социальному протесту северного крестьянства[112]. Под последним М. В. Левкова понимает, по сути, любую негативную реакцию крестьян на действия власти. В своей работе она показала, что в 1930-е годы народ (крестьяне) вовсе не безмолвствовал, просто в это время в связи с жесткой репрессивной политикой государства изменяется соотношение форм протестной активности крестьянства. По мнению Левковой, от активного выражения своего недовольства (нападения на представителей власти и местных активистов, антисоветская агитация и т. д.), преобладавшего в начале 1930-х годов, с середины десятилетия крестьяне переходят к менее радикальным и даже в отдельных случаях поощряемым властью пассивным формам (жалобы, уклонение от выполнения повинностей, захваты земли и т. д.). Однако несмотря на эти безусловно ценные наблюдения в работе М. В. Левковой присутствует социологическая механистичность, сводящая всю сложную реальность отношений крестьянства и власти к бихевиористской схеме: стимул —» реакция. В русле такого ведения за рамками исследования остаются ответы на вопросы как об осмыслении крестьянами акций власти, понимании и интерпретации ими ее языка, так и о возможном многообразии крестьянской реакции на действия власти. Таким образом, заканчивая рассмотрение этого сюжета в научной литературе, можно констатировать, что тема механизмов коммуникации власти и северного крестьянства еще слабо изучена в современной региональной историографии.

Коллективизация является центральным сюжетом в работах, посвященных изучению советского крестьянства 1930-х годов. Однако несмотря на сравнительно давние традиции изучения сталинской «революции сверху» качественно новое осмысление этой темы происходит в 1990-е годы[113]. После распада СССР и краха советского эксперимента российские историки получили наконец возможность говорить об этих трагических страницах в жизни советской деревни начала 1930-х годов относительно свободно, не будучи ограниченными идеологическими штампами. Западным исследователям открытие прежде недоступных советских архивов предоставило богатейший эмпирический материал. Но несмотря на значительные достижения в 1990-е годы в области изучения истории коллективизации основополагающие концептуальные векторы для отечественной и зарубежной науки оказались весьма различными, даже более, во многом идейно противоположными.