Читаем Лампа в окне полностью

Я сбился и замолчал. Поняв, что его оставили в покое, Палыч снова принялся за кофе и остаток бутерброда. Доев, он встал и чинно задвинул за собой стул, на обивке которого остался отчётливый цементный отпечаток его тощего зада:

— Благодарю.

И удалился.

За обедом мы молчали.

Вечером, закончив ровнять стены, Палыч переоделся и уехал, сухо взяв с меня обещание принять его назавтра пораньше: «Мне делать нечего, я в пять встаю, так что к восьми жди».

К восьми Палыч не приехал. Не появился и позже, и на следующий день тоже. Он запил.

Так сказал менеджер на фирме, который встревоженно обещал замену мастера в течение суток. От замены я отказался, не к месту решив, что тем самым подведу Палыча.

Он появился тремя днями позже. Как обещал, ровно в восемь, когда я уже стоял в дверях одетым. Палыч возник в проёме двери, опустив руки вдоль тела и огорчённо глядя на меня сквозь мутноватые очки:

— Ты извини, я тогда домой пришёл. Выпил. И понеслось…

Подумав, он решил меня ободрить:

— Это я ещё быстро закруглился, обычно-то в три дня никак не укладываюсь. Неделю гудеть должен, никак не меньше. А тут совестно перед тобой стало, так, ёлки, через силу, а выскочил.

— Ну, спасибо тебе за твои усилия.

— Чего ты злобишься? Я же извинился.

— Нет, Палыч, ты прости, но я уезжаю. У меня дела.

Но Палыч мимо меня уже протискивался в квартиру.

— Запри и езжай. Я не украду.

Завершив на этом дискуссию, он двинулся в сторону ванной. Потоптавшись, я запер дверь и уехал.

Вернувшись к вечеру домой, я обнаружил на лестничной клетке парня лет восемнадцати, который через дверь перекликался с Палычем. Из квартиры звучало глухое:

— Так, ёлки, запер он меня и умотал. А у меня сигареты кончились, хоть вешайся. А он, хозяин, сам-то, видать, не курит, во всей фатере ни бычка не найдёшь. Я тебе с балкона верёвку брошу, верёвка у него есть, сигареты привяжешь.

Я решил вступить в их беседу:

— Палыч, не надо ничего бросать. Сейчас отопру.

Я открыл дверь. Получив от парня курево, Палыч сделал шаг на лестничную клетку, в три затяжки выкурил сигарету, запустил бычком в окно и удалился в ванную. Парень направился за ним.

Поскольку никто не потрудился мне объяснить, кто этот молодой человек и какого лешего ему надо в моей квартире, я счёл себя вправе внимательней обычного прислушиваться к происходящему. Под пристукивание рукоятки мастерка по плитке парень вполголоса гудел:

— Зачем ты так? Тоже, обиделся. Мало ли чего я сказал. И, главное, ты ребятам пожаловался.

— «Пожаловался». Я и напился от этого. Мне ж обидно стало — как по самой душе полоснуло.

— Я же так не думаю на самом деле.

— Не думаешь, а сказал.

— Палыч, ты же мне вместо отца был. С десяти лет растил. А что ты для меня никто, это я так, с дури брякнул.

— То-то, что с дури.

Помолчав, Палыч не сдержал любопытства:

— А чего тебе мужики-то сказали? Ну, после, как я пожаловался на тебя?

— Обзывали по-всякому. Витёк хотел в морду въехать, бригадир не дал.

— Зря не дал, тебе полезно. Ладно, иди, только свет застишь.

Хлопнула входная дверь.

К обеду Палыч вышел отмякшим. Держась за спинку стула, он вдруг хмыкнул:

— Это Женька был, пасынок мой. Ругаемся мы с ним. Друзей наведёт, парни, девки. До ночи гуляют, утром — полная раковина посуды, сам дрыхнет, а потом на работу опаздывает. А сказать ничего не могу — квартира на него записана. Я и так комнату целую занимаю.

Помолчав, Палыч уже хмуро продолжил:

— Он у меня, считай, все деньги отбирает, чтобы не пропил. Оставляет так, самую малость. А я не в обиде. Только получается на нас двоих совсем мало, мне платят через пень-колоду, Женька нашему ремеслу только учится, питаемся, хрен знает как. Жёнка, ну, мать его, хозяйка была — слов не найдёшь! Я с работы прихожу, а тут тебе на столе…

Палыч оборвал фразу.

Я положил мясо, картошку, мы сели за стол. Отложив вдруг вилку и напряжённо глядя через стол в мою тарелку, Палыч произнёс:

— Она полгода, как померла. Жёнка моя.

Он молчал. Я тоже положил вилку.

После паузы Палыч продолжил:

— Она вторая у меня была. С первой моей я сам виноват — на второй день после свадьбы поднял руку. По пьяни, конечно, да какая разница. И — всё. По глазам видел, что уже не то, что по-другому она смотреть на меня стала. Только ради детей и жили. Двадцать три года. Потом померла. Рак груди.

Картошка перестала дышать паром и медленно подёргивалась подсыхающей плёнкой.