Читаем Ламьель полностью

Неожиданно она прервала довольно долгое молчание и обратилась к герцогу очень убедительно и серьезно:

— Хватило бы у вас смелости посадить меня на круп лошади и отвезти в окрестности Кларка, по ту сторону леса? Я могла бы там остановить Вирский дилижанс; тогда, в случае погони, маловероятной, никто бы не догадался, что я прошла через лес, когда он в таком состоянии, как сейчас.

Фэдор опустил голову; конца ее речи он не слушал; густая краска бросилась ему в лицо. Безжалостные слова: «Хватило бы у вас смелости?» — пробудили в нем чувства французского рыцаря.

— Вы жестоко нелюбезны, — сказал он Ламьель, — и я просто безумец, что люблю вас.

— Так и не любите меня. Говорят, что любовь внушает самоотверженность; или я сильно ошибаюсь, или вашему сердцу суждено серьезно заниматься одними только прелестными жилетами, которые ваш портной посылает вам из Парижа.

Фэдор в этот момент напряг всю свою волю, чтобы разлюбить Ламьель, но почувствовал, что не видеть ее больше было бы свыше его сил. Единственный час за день, когда он жил по-настоящему, был тот, который он проводил вместе с ней. Он сказал ей что-то очаровательно нежное, притом с достаточным жаром, а главное, выразил свою мысль очень изящно, а это Ламьель начинала все больше ценить.

Когда они помирились, Фэдор усадил ее на лошадь, и тут не обошлось без некоторых подробностей, способных особенно пленить влюбленного; положительно нельзя было найти девушку, более хорошенькую, более свежую и, главное, более волнующую, чем Ламьель в эту минуту; ей только не мешало бы быть чуточку полнее. «Это один из недостатков молодости», — подумал герцог. Так как свое мастерство прыгать в седло Фэдор довел до вольтижировки, он вскочил на коня вслед за Ламьель, и в глубине леса она дала себя несколько раз поцеловать.

Ламьель прибыла в Б*** рано; весь следующий день она прождала Фэдора, но он не появлялся. «И глупа же я, что дожидаюсь его. Возможно, ему не удалось отправить свои чемоданы в Руан. Но на что мне нужна эта красивая кукла? Разве у меня нет трех наполеондоров? Это более чем достаточно, чтобы добраться до Руана». Ламьель храбро села в вечерний дилижанс и увидела, что в нем уже заняли места четыре коммивояжера; тон этих господ ее возмутил. Какая разница между ними и герцогом! Вскоре ей стало совсем страшно; еще мгновение — и ей пришлось схватиться за ножницы.

— Господа, — сказала она им, — когда-нибудь, возможно, я и заведу себе любовника, но из вас-то уж наверно никого не выберу: вы слишком безобразны. Вы пытаетесь пожимать мне руки, но лапищи у вас, как у кузнецов. Если вы их сию же секунду не уберете, я расцарапаю их ножницами, — что она и сделала к великому удивлению коммивояжеров.

В оправдание их следует сказать, что, во-первых, она была слишком хорошенькой, чтобы путешествовать одна, а во-вторых, все у нее было, как у честной девушки, кроме взгляда. В нем было столько острого ума, что людям грубым и плохо разбирающимся в оттенках он мог показаться вызывающим. Ламьель прибыла в *** в девять часов вечера. Войдя в столовую гостиницы, она увидела за столом целую дюжину коммивояжеров.

Она стала предметом всеобщего внимания, и вскоре на нее со всех сторон посыпались комплименты. Еще в дилижансе она заметила, что ее эпиграммы, доходившие до оскорблений, производят больший эффект, чем острие ее ножниц. Один из сидевших за столом коммивояжеров начал самым невыносимым образом преследовать ее своими любезностями: он сделал вид, будто уже знаком с нею, и принялся распространяться о своих успехах у женщин.

— Выходит, сударь, — сказала ему Ламьель, — что вы привыкли побеждать с первого взгляда?

— Что верно, то верно, — отвечал коммивояжер, — красотки в Нормандии не заставляют меня слишком долго томиться.

— Ну вот сегодня вы, верно, столь же обольстительны, как и всегда; битый час вы ухаживаете за мною; я — нормандка и горжусь этим. Как же так получилось, что вы мне кажетесь смешным и скучным?

Все расхохотались. Ловелас в бешенстве отшвырнул свой стул и вышел из столовой.

Ламьель обратила внимание на одного молодого человека, очень некрасивого и робкого на вид; она приветливо заговорила с ним; он же, густо покраснев, едва в силах был ей что-то ответить. Ламьель за несколько минут превратила его в своего покровителя. Он вполголоса посоветовал ей попросить чаю у хозяйки гостиницы и пригласить ее составить ей компанию.

— Вы выложите на это тридцать пять су, — сказал он, — но зато будете обеспечены ее покровительством на ночь.

Ламьель последовала его совету и пригласила выпить о ней чаю, кроме хозяйки, и самого застенчивого молодого человека, который оказался аптекарем.

— Не находите ли вы, — сказал он хозяйке после того, как похвалил ее чай, — что мадмуазель слишком хорошенькая, чтобы путешествовать одна? У нее слишком умный взгляд, ей надо бы выглядеть дурочкой; но раз такая метаморфоза для нее невозможна, я предложу ей одно средство.

Слово метаморфоза, произнесенное с особым ударением, покорило хозяйку. Молодой человек продолжал со все возрастающим пафосом: