— С каким еще походом? — отвечала продавщица. — Я и так налила в кувшин три фунта с доброй пол-унцией; во-первых, продала первый сорт за двенадцать су, хотя еще вчера продавала его за двенадцать су и один лиар; и, во-вторых, ничего не взяла с вашей племянницы за пол-унцию с лишним.

— И все же я ее разбраню, — сказал Отмар уверенным тоном. — Три фунта масла! Слишком много для одного раза. Не помню, говорил ли я ей в точности, сколько следует купить, но когда я посылал ее к вам, она должна была сообразить, что надо взять не более полутора фунтов или двух фунтов самое большее.

— Полно, полно! Стоит ли бранить девочку? Ведь с маслом надо всегда принимать в расчет, что часть пристает к кувшину. — И она проболтала так более четверти часа со школьным учителем, который вернулся домой в глубокой задумчивости. «Интересно, — думал он, — исходит ли это от жены или от Ламьель?» Лавочница сказала ему, что Ламьель расплатилась за масло, разменяв пятифранковый экю.

«Еще одна глупость, — говорил он себе, — нам и без того нужно сбыть кучу медяков».

В течение всего вечера Отмар взвешивал все свои слова, во-первых, чтобы не возбуждать подозрений жены или племянницы, а во-вторых, чтобы постараться разгадать, в чем дело; но он так ничего и не разгадал. На следующий день он опять заглянул к лавочнице, но, проходя мимо ее лавки, дал понять, что возвращается на этот раз из более отдаленного места. Ничего нового он не узнал, а, вернувшись домой, нарочно завел с женой спор о том, каким образом она израсходовала столбик медяков на пятьдесят су, и убедился, что за последние дни она покупала лишь перец и душистые травы, наличие которых он проверил.

«Ясно, — решил он, — масло покупала моя племянница».

И, хотя вечер был сырой и довольно холодный, он лег очень рано, а когда услышал, что его жена крепко спит, выпил глоток сидра и вышел из дому через то же выходившее во двор окно, через которое несколько минут назад ускользнула и его племянница.

Но, сколько он ни бродил вокруг дома, ничего особенного не обнаружил

Простак Отмар промучил себя таким образом в течение трех ночей. На четвертую ему пришло в голову спросить у племянницы, где ключ от яблок, но в маленькой каморке над столовой царило безнадежное молчание. Постель оставалась нетронутой. Ламьель не ложилась.

ГЛАВА IX

В ближайшие месяцы Ламьель проводила все время в полях, потому что стоило ей остаться в доме своего дяди, как ее охватывала скука. Она снова стала раздумывать о любви, но в ее мыслях не было ничего нежного, это было простое любопытство.

Предостережения против соблазнов мужчин, на которые не скупилась ее тетка, имели полнейший успех. Благодаря пошлым выражениям, которые она при этом употребляла, отвращение к ним распространялось и на любовь. В эту пору жизни Ламьель первый попавшийся роман мог бы ее погубить.

Как-то раз тетка сказала ей:

— Все знают, что красивые платья, которые я надеваю по воскресеньям, когда иду в церковь, я получила от тебя. Молодые люди могут подумать, и не без основания, что герцогиня подарит тебе что-нибудь в день твоей свадьбы, и как только увидят тебя одну, постараются заключить тебя в свои объятия.

Эти последние слова задели любопытство Ламьель. Когда она вечером возвращалась со своей прогулки, какой-то молодой парень, шедший из соседней деревни со свадьбы, где было выпито много сидра, воспользовался тем, что они были немного знакомы, подошел к ней и сделал вид, будто хочет заключить ее в свои объятия. Ламьель преспокойно дала себя поцеловать. Парень начал уже питать большие надежды, но тут Ламьель с силой оттолкнула его от себя, а так как он хотел к ней снова пристать, пригрозила ему кулаком и бросилась бежать. Пьяному было за ней не поспеть.

«Как! Только и всего? — подумала она. — Правда, у него нежная кожа и борода не так колется, как у моего дяди, который царапает меня, когда целует».

Но на следующий день любопытство снова заставило ее задуматься над тем, почему, когда тебя целует молодой парень, ты испытываешь так мало удовольствия. «Должно быть, в этом есть нечто большее, чем я почувствовала, иначе священники не стали бы так часто повторять, что это дело греховное и запретное».

У наставника Отмара был своего рода помощник, который повторял уроки с учениками; звали его Жаном Бервилем. Это был долговязый оболтус двадцати лет с очень светлыми волосами. Даже дети, и те потешались над его маленькой круглой головкой с хитроватым выражением лица, посаженной на такое длинное тело. Жан Бервиль трепетал перед Ламьель. Как-то в праздник она сказала ему после обеда:

— Все пойдут танцевать, а ты выходи один и подожди меня в четверти лье от деревни, у большого креста, я приду туда через четверть часа.

Жан Бервиль пошел, куда ему указали, и уселся у подножия креста, ничего не подозревая.

Вскоре явилась Ламьель.

— Своди меня погулять в лес, — сказала она.