Читаем Ламьель полностью

Ничто не казалось ей смешнее и вместе с тем ненавистнее напускной важности походки и необходимости говорить обо всем, даже о самых забавных вещах, с каким-то сдержанным и холодным пренебрежением. Признавшись себе в этих чувствах с некоторым сожалением, Ламьель заметила, что благодарность, которую она, бесспорно, обязана была испытывать к своей благодетельнице, уравновешивалась неприязнью, которую внушали ей великосветские манеры герцогини, и она ее очень скоро стала забывать. А не будь необходимости ей писать, она забыла бы ее окончательно.

Отвращение ко всему тому, что могло напомнить ей жизнь в этом скучном замке, было столь велико, что одержало верх над тщеславием, столь естественным у шестнадцатилетней девушки.

В день отъезда герцогини доктор, улучив минуту, сказал ей:

— Идите к себе оплакивать отъезд вашей покровительницы и не показывайтесь до завтрашнего утра.

На следующий день, когда Ламьель спустилась, чтобы поцеловать г-жу Отмар, последняя была крайне изумлена, увидев, что она сменила все свои наряды на крестьянское платье и даже надела безобразный бумажный чепец, которым уродуют свои хорошенькие лица крестьянки из окрестностей Байё.

Такая черта показной скромности заслужила ей единодушное одобрение всей деревни. Этот безобразный бумажный чепец на голове, которую недавно украшали такие красивые шляпки, успокаивал зависть. Все улыбались Ламьель, когда она появилась в деревне в деревянных башмаках и в простой крестьянской юбке.

Ее дядюшка, видя, что она не возвращается с окраины поселка, побежал вслед за ней.

— Куда ты идешь? — закричал он встревоженно.

— Я хочу побегать, — отвечала она ему со смехом, — я была в этом замке, как в тюрьме.

И в самом деле, она побежала в поля.

— Подожди меня хоть часок; как только кончатся у меня уроки, я провожу тебя.

— Ладно! — крикнула Ламьель. Это было одно из вульгарных словечек, которые ей строго-настрого запрещали произносить в замке. — Ладно! Я и сама справлюсь с ворами!

И она пустилась бежать в своих деревянных башмаках, чтобы положить конец всяким возражениям. Она прошла больше двух лье, останавливаясь поболтать со всеми своими прежними подругами, которые встречались ей на пути, и вернулась лишь поздней ночью. Школьный учитель начал было читать ей форменное наставление по поводу того, как неприлично девушкам ее лет разгуливать по ночам, но ему не дала высказаться до конца его достойная половина, жаждавшая излить изумление, восхищение и зависть, которыми ее преисполнили белье и шелковые платья, обнаруженные в привезенных из замка тюках.

— Неужто это вправду все твое? — воскликнула она с грустным восхищением.

Подробно описав каждый предмет, что показалось Ламьель чрезвычайно скучным, г-жа Отмар попыталась принять уверенный вид, которому не соответствовал тон ее голоса, и прибавила:

— Я заботилась о тебе в детстве, и, мне кажется, я имею право рассчитывать на то, что ты позволишь мне надевать по праздникам и в воскресные дни самые плохонькие из твоих платьев.

Ламьель была ошеломлена; в замке подобные речи были бы немыслимы; у г-жи Ансельм и у других служанок герцогини были, разумеется, низменные чувства, но они умели их выражать совсем по-иному. При виде этих платьев г-жа Ансельм бросилась бы в объятия Ламьель, осыпала бы ее поцелуями и поздравлениями, а потом со смехом попросила бы у нее дать поносить одно из платьев, которое назвала бы по цвету. Просьба тетки Отмар убила девушку; в ее голове замелькали самые тягостные мысли. Так, значит, ей некого было любить; люди, которых она считала безупречными хотя бы по чувствам, были такими же низкими, как и все прочие! «Выходит, мне некого любить!»

И она застыла в этих тягостных размышлениях с серьезным и грустным лицом. Тетка Отмар заключила из этого, что ее ненаглядная племянница не хочет дать ей поносить одно из платьев, находящихся в тюках, и, чтоб склонить ее к щедрости, стала подробно перечислять ей все благодеяния, которые она оказала ей до того, как Ламьель поступила в замок.

— В конце концов ты же не настоящая наша племянница, — продолжала она, — мы с мужем взяли тебя из воспитательного дома.

Сердце Ламьель разрывалось на части.

— Прекрасно, я вам дам четыре самых красивых платья! — воскликнула она с раздражением.

— На выбор? — спросила тетка.

— О господи! Ну, конечно же! — вскричала Ламьель с отчаянием и досадой, что не осталось незамеченным.