Читаем Лабиринт (СИ) полностью

Когда Люси в следующий раз смогла осознавать реальность, перед ней сидел благообразный старичок с пышными белыми усами. Он представился мистером Дреяром, адвокатом, сказал, что будет представлять её интересы, пытался внушить ей уверенность на хороший исход дела. Люси ему не верила. Не могла поверить – в тот момент на это просто не было сил. Они все, без остатка, расходовались на самые элементарные действия – есть, спать, дышать. Наверное, поэтому она и отказывалась от свиданий с родителями, боясь, что, увидев их, элементарно сойдёт с ума.

Адвокат старательно выстраивал линию защиты, пытаясь доказать, что погибший сознательно бросился под колёса её автомобиля. Если бы удалось найти подтверждение этому факту, с неё сняли бы все обвинения. Но записки самоубийца не оставил, лекарства никакие не принимал, на приёмы к психологу не ходил, а потерю работы и развод с женой суд не счёл за вескую причину покончить с собой. Обнаруженный же в крови Люси алкоголь, пусть и в небольших количествах, и пара штрафов за превышение скорости перевесили чашу весов слепой Фемиды не в её пользу, приведя в итоге к пяти годам заключения.

Тогда, в зале суда, услышав приговор, Люси так до конца и не осознала всей серьёзности создавшегося положения. Тюрьма была для неё одной из тех страшилок, которыми принято пугать неразумных детей – далеко, нереально, не про меня. Она жила в святой уверенности, что уж с ней-то, прилежной дочерью умеренно строгих, но любящих родителей, не может случиться ничего из того, что передают в ежедневных новостях. Аварии, земные катаклизмы, болезни и бедность обходили её стороной, позволив вполне комфортно дожить до восемнадцати лет. Люси думала, что так будет продолжаться и дальше. И лишь пройдя унизительный осмотр и сменив свою одежду на тюремную робу, она поняла, как ошибалась, насколько беззащитна оказалась перед жизненными обстоятельствами и Судьбой, уготовившей ей столь тяжкие испытания.

– Ты там не утонула? – вывел её из прострации голос охранницы. – Шевелись давай. Это тебе не курорт.

Пришлось торопливо смывать мыло, вытираться полотенцем, почти не впитывающим воду, впопыхах натягивать на сырое тело мешковатый костюм. Мокрые волосы прилипли к шее, неприятно холодя кожу. Подхватив нехитрый скарб в виде зубной щётки и пары смен нижнего белья, Люси заняла своё место в шеренге таких же заключённых: их ждал последний шаг в новую жизнь – распределение по камерам.

Та, в которой разместили Люси, была рассчитана на четырёх человек. Две двухъярусные кровати, узкий шкаф для вещей, унитаз и раковина – ничего лишнего, доведённый до абсурда аскетизм, упакованный в каменный мешок размером в сто квадратных футов[2]. Сокамерницы почти не обратили на неё внимания, кроме одной – миловидной, смешливой девушки, почти девочки, с рыжими, коротко стриженными волосами. Она представилась Миллианной; на сказанное Люси робкое, едва слышное «Здравствуйте» отреагировала столь радостно и бурно, что Хартфилия испуганно отшатнулась от неё, прижавшись спиной к решётке. Миллианна тут же надулась, забилась в уголок своей лежанки и, обняв подушку, что-то раздражённо забурчала себе под нос. Однако уже через несколько минут к ней вернулось хорошее настроение, что заставило её снова начать оказывать новенькой всё возможное внимание. Люси от неё уже не шарахалась, но и в разговор не ступала, отделываясь, где можно, жестами, где нет – односложными ответами и ничего не рассказывая о себе. Зато Милли (как она просила себя называть) буквально за один день поведала ей всю свою жизнь, с рождения до сегодняшнего дня, без стеснения или сожаления вспоминая даже самые неприятные моменты.

Родителей Миллианна не знала. Её растила тётка, женщина странная и непредсказуемая. У неё были весьма своеобразные взгляды на воспитание детей, зависящие прежде всего от её настроения, поэтому девочка то неделями была предоставлена самой себе, то попадала в ежовые рукавицы. Соседи и социальные службы к судьбе ребёнка относились с ледяным спокойствием: обут, одет, накормлен, школу посещает, что ещё надо? Приюты переполнены, а бюджет у государства не резиновый, чтобы тянуть из него на ещё одного иждивенца. Легче выдавать опекуну небольшую сумму, именуемую в ведомостях материальной помощью (то, что этих денег хватало от силы дней на десять, никого не волновало), чем заниматься делом Милли, пытаясь доказать, что с девочкой плохо обращаются, и устраивать её судьбу более приемлемым образом.