После свадьбы, проведя с Алексом несколько дней в мучительных спорах и добившись наконец его согласия, Люси отправилась к доктору Лоуэллу, чтобы подкорректировать свой медикаментозный курс. Ощущая абсолютное психологическое тождество с Уиллом, она настаивала на том, чтобы снизить употребление иммунодепрессантов до ничтожного минимума. Предложение было необычным, но в его пользу говорили очень многие факторы, в первую очередь сохранение здоровья Люси — в особенности если бы она решилась выносить ребенка.

Люси удалось склонить врачей на свою сторону. Понемногу ей урезали дозу ингибиторов кальциневрина и позже заменили их на сиролимус[149], более щадящий для почек и снижающий риск последующих коронарно-артериальных заболеваний. Во время эксперимента Алекс беспрестанно нервничал, но прошло два месяца, а Люси по-прежнему лучилась здоровьем. Она не сомневалась, что вполне обошлась бы и без лекарств, но у Алекса на этот счет было другое мнение. Как бы там ни было, Люси приняла его уступку за свою первую победу, рассчитывая в дальнейшем добиться большего. Ей хотелось верить, что у нее никогда не произойдет отторжения органа, ведь она любила Уилла как свою неотъемлемую часть.

— Какая все же вышла путаница! Надеюсь, мы сможем оправдать веру доктора Ди во всех нас — в то, что мы через четыре столетия расшифруем его загадочные послания. Вот это работка! Но мы поняли главное, правда, Алекс? Мы поняли, что актуальные в ту пору вопросы теперь стали еще актуальнее! И то, что люди вроде Уолтерса пытаются ради своих силовых игр представить богов «ревнителями и мстителями».

— «Заговорит любовь — и боги хором баюкают созвучно небеса»[150]. И если бесплодные усилия любви в самом деле одержали верх, тогда, может быть, нам все же суждено узнать ответ? — Алекс жизнерадостно рассмеялся и взял Люси за руку.— В любом случае, моя Ариадна,— а для меня ты настоящая богиня, а вовсе не ангел,— ты вывела нас оттуда, хотя теперь нас могут подстерегать новые загадки.

На этот раз смех у него получился натянутый.

— «Лабиринт — сложное сооружение с множеством переходов, из которого трудно выбраться. Запутанная ситуация»,— произнесла Люси, словно цитируя. Она подарила мужу страстный поцелуй и поддразнила его: — Но скажи, Алекс, надежная ли ты опора?

Он перевел дыхание и ответил вопросом:

— Для тех, кто, замыкая путь, к истоку возвратится скоро?[151]

Она взяла его за руку и повела туда, где искрились мириады бликов света.

ЭПИЛОГ

День святого Георгия, 1609 год

— С помощью таких вот ухищрений, джентльмены и наипрекраснейшие леди, бесплодные усилия любви наконец принесли плоды.

С этими словами рассказчик отвешивает всем церемонный поклон. Среди пирующих за длинным столом раздаются смех и рукоплескания. Ужин при свечах продолжается; снова наполняются кубки.

— Уилл, мы все знаем, что ты любишь емкие по смыслу слова. Но что это за «Нью-Йорк»? — спрашивает один из присутствующих.

— А «Тик-так»? — интересуется другой.

Вновь вспыхивает смех, и человек с трубкой во рту решает сказать свое веское слово:

— По правде говоря, «готовый вознестись» — отличная шутка.

— Но когда это закончится, Уилл? И закончится ли вообще?

Темноволосая, темноглазая красавица по другую сторону стола встает и протягивает тому, кого она назвала Уиллом, лоскут с изящной вышивкой. Он бережно заворачивает в материю розу «Галлика» с пряным ароматом, перевязывает ее двумя локонами — темным и белокурым, затем аккуратно укладывает сверток в ларец.

— И красная роза, сорванная на летнее солнцестояние…— говорит он даме, но вдруг замолкает на мгновение, и в его глазах появляются плутовские искорки.— Это закончится спустя двенадцать месяцев и еще один день. Так сказал я, Уилл. Впрочем, в данном случае эти двенадцать месяцев будут длиться неопределенно долго. Зато пьеса увидит свет уже через час. Девять весен миновало с тех пор, как мы ее задумали. Ее финал так всеохватен, что превзойдет человеческое восприятие.

— Женское, в частности. Насколько же длинна нить? — требовательно спрашивает дама, затем указывает на пустое место во главе стола.— Что станет с его сердцем? Зацветет ли оно там, где посажено?

— Какое сердце вы имеете в виду? Сердце человека или сердце «Белого оленя»? Или сердце, что принадлежит ей, а раньше принадлежало ему? Или сердце, которое принадлежало ему,— он простирает руку в направлении пустующего стула,— и которое укажет ей, где хранится клад? Или мое сердце, похищенное вами? Или то сердце, что без оглядки отдано в день солнцестояния? Сердце, которое бьется в ее груди, или сердце в ларце, которое уже перестало биться? Так или иначе, одно из них обладает и волей, и разумом, другое — тоже воля, помноженная на разум. И оба они — одно.

Темноволосая собеседница грозит ему пальцем, и он наконец отвечает: