Читаем Кузница Тьмы полностью

Крышка заскрипела. Силлен наморщил лоб, протянул руку и вынул заботливо обернутый тряпицей глиняный кувшин того типа, что предназначается для сидра. Когда он потряс кувшин, даже Айвис расслышал непонятный бряцающий звук содержимого. Не сидр. Встретив вопрошающий взгляд Силлена, капитан кивнул.

Солдат вытащил тяжелую пробку и глянул внутрь. — Камни, капитан. Отполированные камни. — Он кивнул на сундук. — Полно таких кувшинов.

— С берегов Дорсан Рил, — пробормотал Айвис, кивая сам себе. Взял у капрала Ялада мокрую тряпку и протер лоб Сендалат. Камни признаний в любви — у всех они есть, по нескольку, от родителей и подруг. Но целые кувшины камней? Целый проклятый ящик камней?

— Многовато у нее поклонников, полагаю я, — сказал Силлен, ладонью вбивая пробку в горло кувшина.

Айвис уставился на солдата. — Если это должно быть шуткой, Силлен, я…

— Нет, сир! — торопливо ответил Силлен, кладя назад кувшин и опуская крышку. — Прошу прощения, сир. Что я могу знать о прекрасных дочерях благородных домов?

— Мало, полагаю, — смягчился Айвис. — Закрывай, чтоб тебя. И отдай ключ.

— Приходит в себя, сир, — сказал капрал.

— Благословите Мать, — облегченно шепнул Айвис, видя, как затрепетали ее веки.

Сендалат смотрела не него, словно не видя. Он ждал узнавания, но ничего не происходило.

— Заложница Сендалат Друкорлат, я капитан Айвис. Я возглавляю ваш эскорт к Дому Драконс.

— Она… карета…

— Нам придется покинуть дорогу, госпожа — тракт впереди годится лишь для верховой езды. Вы усидите на лошади?

Она медленно, хмуро кивнула.

— Мы подождем здесь еще немного, — сказал Айвис, помогая ей сесть и подавая плащ, чтобы предупредить смущение от полураздетого вида. — Вы перегрелись в повозке. Упали в обморок. Госпожа, мы могли вас потерять… ну и страху вы на всех нагнали.

— У меня сильное воображение, капитан.

Он смотрел, пытаясь понять смысл признания.

— Уже лучше, — выдавила она слабую улыбку. — Хочу пить.

Айвис сделал жест, и подошел солдат с фляжкой. — Не всё сразу, — посоветовал капитан.

— У вас мой ключ.

— Он давил на горло, госпожа. — Когда она оглянулась а сундук, он добавил, улыбнувшись: — Мы повесим ремни между двух всадников. Не знаю, что в этой штуке, но тяжела она чертовски. Юные дамы и их туалеты — кажется, конца не бывает краскам, духам и тому подобному. Я знаю, у меня дочь.

Взгляд Сендалат скользнул прочь — казалось, она целиком сосредоточена на фляжке. Затем в глазах появилась тревога. — Кучер…

— Отослан прочь, госпожа.

— О. А он…

— Нет. Клянусь честью.

Похоже, она готова была надавить, но сил не хватило. Женщина осунулась, словно готова была вновь потерять сознание.

Айвис принял ее вес. — Госпожа? Вам нехорошо?

— Будет лучше, — заверила она. — Так сколько ей?

— Кому?

— Вашей дочери.

— Чуть моложе вас, госпожа.

— Красивая?

— Ну, я ей отец… — Он изобразил смущенную улыбку. — Готов поспорить, ей понадобится побольше ума, чем большинству.

Сендалат протянула руку, коснувшись его плеча — так принцесса могла бы касаться коленопреклоненного подданного. — Уверена, она очень красива.

— Да, госпожа. — Он выпрямился. — Прошу простить за временную отлучку — нужно поговорить с солдатами и проследить за сундуком. Собирайтесь с силами, госпожа, и когда сможете, мы продолжим путь в Дом Драконс.

Едва он зашел за карету, Силлен приблизился и сказал: — Помоги ей Мать, если она похожа на вас. Ну, ваша дочка.

Айвис скривился. — С таким ртом, солдат, придется тебе послужить в сортире заместо дырки.

— Так точно, сир. Не знал, что у вас есть дочка, вот и всё. Это, хм… трудно соображаю, сир.

Капрал Ялад фыркнул сзади: — Ты действительно такой тупой, Силлен?

— Сделай упряжь для сундука, Силлен, — велел Айвис.

— Слушаюсь, сир.

Настоящим мужчинам не без основательного смысла даны две руки. Одна хватать, другая отметать. Гелден потерял руку, которая могла отметать и теперь, едва оказывался рядом с искушением, как тащил его к себе и торопливо поглощал.

Он обнаружил свое мрачное проклятие в глубинах дешевого вина, потом в юной невинной девушке, что жила лишь грезами о лучшей жизни. Что же, он обещал, не так ли? Ту лучшую жизнь. Но касался ее он неправильной рукой — единственной, что осталась — и оставлял только грязные пятна и синяки, марая совершенную плоть. Лучше было ее вообще не касаться.

Любовь лишена рук и ног. Не умеет убегать и хватать, не может даже тянуться, хотя пытается и пытается. Остается лежать на земле, не в силах пошевелиться и плача как брошенный ребенок — прохожие могут ее украсть; прохожие могут ее пинать до крови или сталкивать с края холма, с утеса. Могут придушить, утопить, бросить в костер, оставив одни угли и жженые кости. Могут научить, как следует желать, желать вечно, сколько бы ее ни питали. А иногда любовь — то, что волочится сзади на цепи, становясь тяжелее с каждым шагом, и когда разверзается почва, она тянет вас назад и вниз, вниз, туда, где боль нескончаема.

Будь у него две руки, он смог бы раздавить ей сердце.