Читаем Кузница Тьмы полностью

Любой из народа Джагутов редко когда разговаривает с себе подобными; похоже, они исключительно неуживчивы и равнодушны к идеям общества или государства. Однако такой отказ был сознательным, ведь некогда они жили в городе. Некогда они воздвигли здание цивилизации несравненной с иными во всех мирах, но пришли к заключению, что это было ошибкой, неправильной постановкой целей. Как объяснял От, они слишком долго не умели понять, что впереди ждет экономическое самоубийство. Мир не бесконечен, а вот население стремится к неограниченному росту, оно может выйти (и выйдет) за пределы устойчивости и продолжит в том же духе, пока не рухнет. Нет ничего, говорил он, столь же опасного, как успех.

Мудрость не дарована смертным, те, кого зовут мудрецами, всего лишь посредством мрачного опыта коснулись самого краешка неприятных истин. Для мудреца даже радость отравлена тоской. Нет, мир диктует смертным свою волю, настойчиво и неумолимо, но даже понимание верного курса не мешает безумному падению в бездну.

Слова — не дар, сказал От. Слова — запутанные сети, хватающие любого, кто решится войти, и вскоре целые народы повисают беспомощно, задыхаясь от своих же споров, а гибель смыкается со всех сторон.

Джагуты отвергли этот путь. Отвергли вечное стремление к общению народов во имя знания, мира и так далее. Прекратили говорить даже между собой. Город их был брошен, став обиталищем лишь одной души, Владыки Ненависти, который и выложил голую истину ожидавшего всех будущего.

История, выученная Корией, но относившаяся к иной эпохе. Да и сама Кория была иной, и на ошеломляющую сказку Ота она ответила своими куклами, семьей или даже обществом, и в ее обществе не было войн, не было споров и кровной вражды. Все улыбались. Все смотрели в удивлении и восторге на идеальный мир, созданный ради них богиней, и солнце всегда светило и всегда грело. Нет, знала она, конца детским мечтаниям.

Джелеки принесли пищу: сочащееся кровью мясо, кувшины с густым темным вином, кожаные мешочки с острыми гранями кристаллического сахара. По приказу Ота она вынула соленый хлеб из каменного шкафа, что служил задней стеной кухни, и принесла сухофрукты из погреба; огонь загорелся в главном зале, стулья с высокими спинками были вытащены из стеновых ниш, прочертив борозды в давней пыли вокруг длинного стола. Тонкие свечи склонились, принимая коптящее пламя. Двадцать и один Джелек столпились, сбрасывая вонючие меха, рявкая на своем резком языке; обширная палата мигом стала сырой, пропиталась потом и еще более мерзкими запахами. Мечущаяся к шкафу, в кладовую и обратно Кория буквально давилась и как будто увязала в вони, и лишь сев по левую руку Ота и глубоко хлебнув переданного ей горького вина, смогла она смириться с новым, кружащим голову миром.

Когда Джелеки изъяснялись на языке Джагутов, выговор был грубым, одни углы, но вполне понятным уху Кории, пусть в душе и затаилось презрение. Посетители ели мясо сырым, да и сам От вскоре присоединился к ним: длинные пальцы покрылись сукровицей, когда он рвал плоть, резцы при жевании как бы отделялись от массивных клыков — такого Кория еще не видывала. Прежде в доме потреблялись продукты копченые и сушеные, их приходилось размачивать в вине и бульоне. Наставник деградировал на глазах; девушка ощущала себя сбитой с толку, словно От стал незнакомцем.

И все же она, пусть вино затуманивало взор, пыталась и пыталась замечать каждое слово, каждый жест, отчаянно узнавая смысл сборища.

Гости.

Гостей у них никогда не бывало. Купцы просто заезжали, а если оставались на ночь, то за стенами. Гораздо реже появлялся кто-то из Джагутов, чтобы провести некий темный спор с Отом — неохотный, болезненный обмен словами — и тут же убыть, зачастую в разгар ночи. Настроение Ота многие дни бывало хуже обычного.

Джелеки игнорировали ее, рассевшись где хочется и устроив пир. Вино лилось, словно было водой из колодца. Летали взад-вперед замечания на двух языках. Каждый глоток сопровождали отрыжка и ворчание. Среди Джелеков не оказалось женщин и Кория гадала, не была ли это какая-то секта, братство жрецов. У Тел Акаев бывают монахи, присягнувшие оружию, которое изготовляют из сырого железа; возможно, Джелеки связаны сходной клятвой — они ведь не отложили клинков, хотя От избавился от воинственного наряда, едва вошел в зал.

Сидевший слева воин наваливался на нее, снова и снова толкая мускулистым плечом. Джелек напротив вроде бы забавлялся ее недовольством, когда вообще обратил внимание на творящееся. — Саграл, — рявкнул он внезапно, — следи за собой, огрызок, иначе закончишь у нее на лоне.

Хриплый смех был ответом на замечание, но сам От просто хмыкнул, протягивая руку за кувшином. Налил себе кубок и сказал: — Бойтесь пробудить ее темперамент.

Тот, что говорил, поднял кустистые брови: — Ты от него пострадал, капитан?

«Капитан?»

— Я нет, но она Тисте и юная женщина. Я ожидаю гнева с первого дня, вот так жду и жду… Уверен, темперамент в ней существует, но сколько бы обид я не доставлял, разбудить не удается.