Читаем Кутузов полностью

15 января 1806 года, находясь в семи верстах от российской границы, Кутузов отправил письмо Екатерине Ильиничне: «Я третьего дня пришел в Броды. Некоторые мои полки уже вступили в границу, а другие еще за сто верст. Я день за день откладываю переехать границу, как бытто боюсь уничтожиться. Государь приказал до получения расписания расположиться близко границы. Не знаю, надолго ли? Несколько дней подожду, а после напишу письмо и буду проситься в Петербург. Мне бы хотелось, чтоб это было без просьбы, а то скажут или подумают, что напрашиваюсь на советы или хочу быть во дворце»¹. Михаил Илларионович поразительно точно подобрал слова для выражения своего душевного состояния: почти мистический страх перед пересечением границы указывал на то, что граница уже прошла по его сердцу. Больше не было прежнего веселого, уверенного в себе человека, который с достоинством возвращался в «круг сограждан» как во времена Екатерины. «Обломок минувшего царствования», кому он объяснит, что в иных обстоятельствах он никогда не проиграл бы этого сражения? Когда его отстранили от поста петербургского генерал-губернатора, его гордость, конечно, пострадала, но теперь, казалось, было растоптано самое главное в его жизни — военная репутация. Кто теперь вспомнит, что он — герой Очакова, Измаила, Мачина? Все будут вспоминать о нем как о генерале, разбитом при Аустерлице, и повторять те самые обидные слова, которые ему сказал государь: «Видно, это не бегущих турок и поляков поражать, а здесь ваше мужество притупляется». После пережитого им потрясения в нем что-то сломалось, он стал иным человеком, как будто даже ниже ростом, и постоянно ждал удара в спину. Он был уверен, что государь не пригласит его в столицу, однако эти опасения были напрасными. Александр I прислал ему милостивое письмо, вызвав в Петербург. Таким образом, мнение о том, что «все просьбы Кутузова к Императору о переводе его в Санкт-Петербург <…> остались без ответа», не соответствует действительности. По прибытии же Кутузов был награжден орденом Святого Владимира 1-й степени, а его младшая дочь Дарья была пожалована во фрейлины. Государь частично оплатил долги Михаила Илларионовича и не отказал ему в назначении, которого тот добивался перед войной, размышляя в письме жене: «<…> Ты пишешь об отставке Державина и об тех слухах, что Розенберга переводят в Крым бытто. Я думал, что очень бы не худо было, ежели бы случилось, чтобы меня определили на место Розенберга, это место или в Киеве было бы очень ловко для моего хозяйства. Будучи так близко от деревни, можно было всякий год умножать доходы конечно, а за глазами Бог знает, как будет, когда и теперь в глазах, где можно обманут. Но обо всем можно услышать и все предохранить будучи близко»². Всё указывает на то, что обида царя на генерала за Аустерлиц была сильно преувеличена общественным мнением. Самого же Михаила Илларионовича печалило другое обстоятельство. 24 июня он писал в Ревель своей дочери, не оправившейся от потери мужа: «Лизанька, Дашенька и маленькая Катенька, мои друзья, здравствуйте… Всего мне тяжелее, что так грустишь. Лизанька, неужели я ей ничего? Истинная правда, что любовь детей ничто в сравнении с родительской любовью. Я всегда хотел бы жить для вас, тогда как вы не хотите беречься для меня»³.