Читаем Кутузов полностью

«Генерал Бонапарт, став первым консулом, обратился к прусскому королю со словами: „мы просим его оказать лишь одну услугу — примирить нас с Россией“». Перед Павлом I, по словам академика А. З. Манфреда, «открылись два возможных пути решения французской проблемы: соглашение с существующим французским правительством, с первым консулом Бонапартом, что означало сговор против Англии и Австрии, или же к традиционной и, с точки зрения Романовых, Габсбургов, Гогенцоллернов, принципиальной политике восстановления на французском троне „законной“ династии Бурбонов. <…> Павел I пришел к заключению, что государственные, стратегические интересы России должны быть поставлены выше отвлеченных принципов легитимизма»⁷¹. Заметим, замечательный исследователь несколько преувеличил приверженность коронованных особ Европы принципам легитимизма: самый консервативный представитель в монархической семье — Фридрих Вильгельм III еще в 1795 году заключил сепаратный Базельский мир с Францией. На «грани веков» войны «во имя принципов» (Наполеон) давно уже сменились соперничеством государств, а не доктрин. По мнению современного исследователя Э. Крейе, «скорее ситуация складывалась так, как если бы эгалитарная Франция, либеральная Англия, автократическая Россия, бюрократическая Пруссия и династическая Австрия, которые глубоко различались своим внутренним устройством, вовлеклись в бескомпромиссную борьбу за контроль над более слабыми государственными образованиями старой Европы и ее колониальными придатками»⁷². По мнению австрийских дипломатов, ответственной за разрушение баланса сил в Европе была не только революционная Франция. «Разумеется, территориальные захваты нужно было у Франции изъять, но и Англия сделала так много завоеваний, что мир может быть обеспечен только в том случае, если эта держава откажется от них…»⁷³. Против Англии Бонапарт должен был воздвигнуть такой союз, который уничтожил бы и ее торговлю, и ее военный флот. Именно поэтому он и обратился к «рыцарю XVIII столетия» Павлу I. Объектом удара должна была стать, как выразился Наполеон, «жемчужина Британской империи» — Индия. «Неистовый корсиканец предложил и конкретный план совместных действий. Два контингента, французский и русский, общей численностью в семьдесят тысяч, начинают наступление с двух сторон. Россия движется на юг, чтобы атаковать англичан с Севера, а французы следуют на судах по Дунаю, Черному морю и высаживаются в районе Таганрога, откуда далее следуют через Царицын и Астрахань на судах по Каспию до Астрабада…» — пишет А. Н. Боханов⁷⁴. Далее автор рассуждает: «Осуществление данного грандиозного международного проекта способно было в корне изменить расстановку международных сил, сведя роль Британии на уровень заурядной державы»⁷⁵. 26 февраля 1801 года дано было неопровержимое доказательство, что Россия готовится нанести Англии удар. В газете «Санкт-Петербургские ведомости» появилась статья, где об этом говорилось почти открыто. С нашей точки зрения, Павел I, как всегда, поторопился, но Бонапарта это устраивало. Первый консул в указанное время был озабочен тем, как эвакуировать из Египта остатки своей армии, блокированной британцами. Перспектива англо-русских столкновений на берегах Инда устраивала его не только как отвлекающий маневр. Французский историк начала XX столетия так характеризовал восточную политику Наполеона: «…он не хотел допустить Россию к Средиземному морю и не был расположен делить с нею древний римский мир. Это составляло главную суть его восточной политики как до Тильзита, так и после него. <…> Всем известна знаменитая записка Талейрана из Страсбурга к Наполеону в октябре 1805 года: предугадывая положение Австрии, министр советовал императору заключить с нею прочный мир, представив ей условия, которые могли бы ею быть приняты. Австрию, изгнанную из Италии и Германии, достаточно было бы вознаградить на востоке, у нижнего Дуная; там она нашла бы для себя новое поприще и сделалась бы грозною соперницею России, двинув последнюю к Азии. Россия, в свою очередь, отодвинутая от Дуная и Босфора, была бы принуждена войти в глубь Азии и стала бы там страшной соперницей Англии на границах Индии»⁷⁶. Таким образом, Павел I готов был добровольно сделать то, к чему Россию можно было принудить только силой: отказавшись от военного и политического наследия Петра и Екатерины Великих, уйти в Азию сражаться с англичанами на радость первому консулу! А. Н. Боханов, в отличие от современников, тем не менее восхищен военной предусмотрительностью Павла Петровича: «Не забыл Самодержец и о возможных английских атаках на территории России. Так как Балтика для англичан была закрыта — Дания и Швеция никогда бы не пропустили английские корабли, то самым уязвимым представлялось северное направление (выделено мной. — Л. И.). Потому Император отдал распоряжение об укреплении форпоста России на Белом море — Соловецкого монастыря»⁷⁷. «Предусмотрительность» нашего государя закончилась плачевно для датчан: по весне в акваторию Балтики вошла британская эскадра, в состав которой входил отряд линейных кораблей под командованием знаменитого лорда Нельсона. Будущий победитель при Трафальгаре, в отличие от «предусмотрительного» Павла I, так оценил ситуацию с балтийскими флотами: «Я смотрю на Северную лигу, как на дерево, в котором Павел составляет ствол, а шведы и датчане — ветви. Если мне удастся добраться до ствола и срубить его, то ветви отпадут сами собою…» Однако Нельсон получил приказ сначала «срубить ветви»: Дания вышла из состава Северной лиги после того, как датский флот был разбит у Копенгагена, а в апреле корабли Нельсона уже стояли на рейде у Ревеля. После убийства Павла I его сын, по мнению А. Н. Боханова, вел себя неадекватно. «Однако рыдания прекратились очень быстро, и без всяких околичностей Александр I спросил: „Где казаки?“ Кто ему суфлировал? Кто наставлял спешно заняться этим делом?» — возмущенно вопрошает А. Н. Боханов. Думается, что это были взволнованные жители Северной столицы, которым не хотелось подвергнуться печальной участи датчан в то время, как предусмотрительность теперь уже бывшего императора учла все неожиданности в районе Соловецкого монастыря.