Читаем Куросиво полностью

Снег, который топтали сотни колес экипажей, отъезжавших от вокзала Симбаси, то переставал, то шел снова и к наступлению следующего дня успел толстой пеленой засыпать деревню Фудзими близ Кофу. Движение по деревенским дорогам замерло, не слышно было людских голосов, изредка раздавался лишь зловещий треск – это в садах под тяжестью снега ломались ветки деревьев. Потом внезапно налетел ветер, и все завертелось в снежном вихре, взметнувшемся с земли и с деревьев, небо потонуло в белесой мгле.

Было еще далеко до ночи, но ставни пришлось закрыть. Под напором ветра они прогибались, словно натянутый лук, то и дело гас огонек в светильнике. Но с наступлением ночи буря затихла и мир погрузился в глубокую тишину.

У ложа больного старика Хигаси слабо горел светильник. Но еще слабее, чем этот едва мерцающий язычок пламени, теплилась жизнь в старом, измученном болезнью теле.

Старому Хигаси ненадолго сделалось лучше, и это очень удивило врача, ведавшего городской больницей в Кофу: при таком тяжелом заболевании, да еще в жестокие холода… Но состояние больного снова ухудшилось, не успел он перебрать висевшую у его изголовья связку четок даже до половины.

Он плохо понимал, что творится кругом, не отличал дня от ночи, то засыпал ненадолго, то снова просыпался и, просыпаясь, всякий раз спрашивал: «Сусуму вернулся?.. Что, все еще нет? Неправда, ведь я же не глухой! Только что я ясно слышал его голос!..» – «Слышишь, кто-то стучит! – вдруг говорил он. – Откройте же скорее! Откройте!» – Он выходил из себя, пытался приподняться и снова бессильно падал на постель. Ему чудилось, будто Сусуму укачало на пароходе. «Лицо у него такое бледное-бледное… Наверное, он сейчас уже плывет по Тихому океану… Бывает, что, вернувшись из Европы, люди заболевают от резкой перемены в пище… Когда он приедет, надо будет послать в город, купить там для него хлеба…» – говорил он. А через минуту начинал сердиться: «Дурак, что он там мешкает! Ведь я умираю! Что пользы, если он приедет после моей смерти!» – и тайные горькие слезы одна за другой катились по его щекам. Тетива была натянута до предела.

Такое состояние длилось с неделю, а затем все снова изменилось. Больной целыми сутками находился в полузабытьи – не то спал, не то дремал. Жена будила его, чтобы накормить бульоном, и он, не поднимаясь, съедал ложку-другую и снова сразу же засыпал. Он не бредил, не шевелился во сне, в комнате слышалось только его дыхание, но и оно звучало так тихо, что жена, случалось, подходила к изголовью постели и прикладывала руку к губам мужа.

Но и так продолжалось недолго. Сумерки сменились рассветом, а масло в светильнике все убывало. Врач, навещавший больного, всякий раз спрашивал, когда ожидается возвращение Сусуму.

Однажды старого Хигаси пришел проведать один из бывших его учеников. В разговоре он упомянул о назначении нового министра иностранных дел. Лицо больного внезапно исказилось. «Значит, ты тоже переметнулся к врагам?!» Бывший ученик, состоявший в партии, руководителем которой являлся новый министр, пытался что-то сказать в свое оправдание, но старый Хигаси уже не помнил себя от ярости. Ударив здоровой рукой по одеялу, он заявил, что больше не считает гостя своим учеником, и выгнал его вон. Эта гневная вспышка разом подточила и без того слабые силы старика, вслед за ней наступило полное изнеможение, и госпоже Хигаси страшно было подумать, что муж, может быть, больше не проснется от сна, в который он впал вскоре после ухода гостя.

Врач делал больному уколы, жена отправила в Токио телеграмму. Даже старик Сакаи, на время отложив счеты, уселся у постели зятя.

Но для изогнутого в предельном напряжении лука все еще не настала пора распрямиться.

Неожиданно старый Хигаси пришел в себя. Правая рука его пыталась что-то нащупать на постели.

– Очнулись, отец?!

– Кто здесь?

Врач назвал себя.

– А, это вы… Значит, Сусуму все еще не вернулся?..

Больной старик проглотил немного супа, и собравшиеся у его ложа друзья и родные постепенно разошлись по домам.

Восьмого и девятого февраля шел сильный снег. Казалось, этот снег похоронил под собой страдания, которые терпел больной в последнее время, ибо старый Хигаси чувствовал прилив необычной бодрости. «Что ж из того, что я ослеп? – говорил он. – Пусть я слепой, а непременно поправлюсь… Что такое? Сломалось дерево хурмы? Это жаль! Сусуму очень любил это дерево! А мальчика все еще нет! Если бы он уже добрался до Иокогамы, то обязательно прислал бы телеграмму. Приберите все хорошенько, пусть в доме будет все как следует…» У госпожи Хигаси впервые за долгое время отлегло от сердца.