Читаем Купавна полностью

— В пределах фронтовой нормы, так и быть, приму, — ответил я и добавил: — Если к тому будет причина.

— За этим дело не станет! — подхватил он. — Поначалу — за приезд, потом — за отъезд.

— Этак и не выбраться мне отсюда. За рулем-то строго возбраняется.

— Вот и хорошо, что не выберешься! — хохотнул Градов. — Мы тебе тут и устроим постоянную прописку. Люди у нас добрые.

Курган надвигался на нас. Николай Васильевич забеспокоился, кинул на колени старенькую командирскую сумку, тронул меня за локоть:

— Поживешь у нас — смотри, и книгу какую напишешь. Глянь, вблизи кургана, справа, виднеется здание. Что бы ты думал?.. Это, дружба, постройка восемнадцатого века. Была она собственностью запорожского куренного атамана. После революции разместили в ней школу. Партизаны не дали белякам разрушить ее. И гитлеровцы хотели взорвать. Мины с часовым механизмом заложили. Не вышло и у них. Вовремя подоспели наши бойцы, разгадали вражескую хитрость.

Вымощенная булыжником дорога, виляя, устремилась в ложбину. Солнце успело прогреть напоенные ночным ливнем ее крутые склоны, густо поросшие узколистной осокой и желтоцветной чередой. Но туман все еще стлался по дну ложбины, струился под колесами. Позади скоро остался и добротно сколоченный деревянный мост — я вырулил на аллею осокорей. Отсюда рукой подать до вершины кургана. Еще одно усилие мотора — и, на полном ходу преодолев взгорье, мы оказались на… кладбище. Сердце мое екнуло. И лицо Градова посерело, осунулось.

— Чего испугался?! — прохрипел он, посмотрев мне в глаза.

— Не думал, что здесь… кладбище.

— Не  п р о с т о  кладбище… Ж и з н ь  здесь!

Он уже стоял возле машины, устало опустив плечи; ветер шалил с пустым рукавом его сорочки — ему невдомек было подоткнуть рукав за поясок.

Градов поднес руку к груди, словно прикрыл ладонью неуемное сердце, и направился к одной из могильных плит. И я подошел к нему.

— Под этим камнем мои отец и мать, — сказал он. — Первое, можно сказать, захоронение, после того как в нашем доме остановились часы… Не успела тогда мама белье достирать, отца собирала в дорогу. Рассказывали люди: когда вошли в нашу хату, то в корыте вода была еще теплая…

Наступило тягостное молчание. С противоположной стороны кургана послышался плеск волн, будто вместе с Градовым тяжело вздохнул и сам Днепр. Легкие облачка плыли по небу. Степной орел парил над нами. Порой он стремительно падал и вновь набирал высоту; точно так то куда-то падало, то подскакивало к горлу мое сердце, и я закурил. Но тут же услышал:

— Я здесь не курю, дружба.

Николай Васильевич укоризненно покачал головой и указал рукой, в которой держал картуз:

— А под той плитой, на которой высечен колосистый сноп, лежит старик Лепетюхин. Прозывали его Лепетюхой — любил поговорить. Шустрый был. Ему было за восемьдесят, а он со всеми и хлеб сеял, и в плавнях камыш рубил, и рыбачил на Днепре. Не ходил дедок — летал… Он же первым и народ собрал в доме моих родителей после взрыва бомбы. На похоронах сказал, что с той секунды, как остановились часы наши, он завел свою пружину большого счета фашистам. И сдержал слово крепко. Однажды привел в нашу хату десяток гитлеровцев, угостил их так, что, нахлебавшись украинской пшеничной, те вповалку залегли спать. Добрый дедок и пустил в хату «красных петухов»… Жестоко казнили гитлеровцы старого человека: на кресте распяли… И такое было. Повел он меня, еще малыша, ранним утром в степь. Подвел к полю пшеницы и сказал: «Запомни, дитятко любезное. Хлеб есть чудо из чудес земли. Мал колосок, а пока вырастишь его, сколько страхов натерпишься! И мороз тут, и засуха. И град, и гололед. И ветры буйные. А он, хлебушко, гляди как спелостью набирается! Почему? А потому, что люди в него свои души вложили. Оттого он и стоек». Сказал дед да и уши надрал мне, потому как накануне видел: шариками, собственноручно скатанными из хлеба, стрелял я куда ни попало. Выдувал я эти пульки из камышовой трубки. Забаву, вишь, какую я себе нашел. Ну, а дедок мудрый был. Любили его у нас все, а это в шутку — Лепетюха! Слова о хлебе, что на могильной плите высечены, — его слова. Нет Лепетюхина, а он с живыми разговаривает. Вот какое это кладбище.

Нет, не исчезли во прахе погибшие люди. Если, как мне после стало известно, слова, о хлебе на плите старика Лепетюхина были делом Градова, то и все живущие в селе не отстали от него. Не иначе в знак памяти о близких и родных, кого не стало в войну, односельчане решили за счет личных сбережений возвести курган и поставить на его вершине обелиск, достойный деяний павших.