Читаем Купавна полностью

— Я Маричку даже пальчиком не трогал, а дедушка говорит, что я ее шачкнул. — Он притопнул ножкой. — Неправда, дедушка! Я только хотел раньше Марички домой прибежать. Злой ты! Сверхжитель!

Вера Павловна, прижимая к себе Маричку, прикрикнула на сына:

— Павлик, это что еще такое?! — И обратилась к Охрыму: — Дедусь, сколько раз просила — не называй себя так. Кличка какая-то! Хоть бы гостя постеснялся.

Охрым поманил малыша, и тот сразу же припал к нему.

— Гляди, и лад у нас наступил, — сказал он Вере Павловне и обратился ко мне: — А кто ж я? И есть сверхжитель! Умер человек до шестидесяти лет — преждевременно ушел из жизни. После шестидесяти — своевременно. А я сверхжитель. Помирать пора…

— Не обращайте внимания, — сказала Вера Павловна. — Это он так, для потехи. Спросите, хочет ли помирать?

— Ну, дедуська! — кинулась от матери к Охрыму Маричка, захныкала: — Милый, хороший мой дедуська!

— Ишь, напугала ребятенка! — строго глянул на Веру Павловну Охрым и приосанился. — Ну-ка, инструмент мой! Живьйо-о!

Павлик убежал в другую комнату, тут же вернулся и подал в протянутые руки Охрыма балалайку.

— Гайда, постреленки! — лихо крикнул дед.

Все последовали за ним на веранду.

Охрым сперва играл не то грустно, не то весело, склоняясь то одним, то другим ухом к балалайке, будто еще не доверял ей.

Я невольно засмотрелся на Веру Павловну. В цветастом передничке она выглядела очень миловидной. В меру полногрудая, со вспыхнувшим румянцем на щеках, ясноглазая и с особо заметными ямочками на длинных пальцах, она медленно пошла по кругу, шевеля ими в воздухе, подняв руки, увлекая за собой ребятишек.

Маричка и Павлик сперва затопали на одном месте каблучками сандалеток, затем, хлопая в ладошки, под взвизгивания Охрыма пошли вокруг матери вприсядку.

И тогда Вера Павловна отошла в сторонку. Ребятишки словно забыли про нее. Павлик дробно стучал каблучками. Маричка кружилась вокруг него, приседая, и ситцевое платьице ее с красными и голубыми глазками раздувалось колокольчиком.

Не выдержал и Свирид Карпович: ухнул об пол ногой, запрокинул голову и, прихлопывая руками, завертелся волчком вокруг детей.

— И-и-эх-хо-ха! Ий-е-хви-ах! — повизгивал Охрым, перекидывая балалайку из одной руки в другую.

Наконец Свирид Карпович сдал:

— Ото ж справди натомылысь!

Маричка подбежала к нему:

— Еще, папочка! Еще… моя мушечка!

— Хорошего понемножечку, донечка, — остановила ее Вера Павловна. — Пусть твоя мушечка отдохнет до следующего раза.

— Ну, мамочка!

Вера Павловна молитвенно поднесла руки к груди.

— У папочки сердечко зайдется…

И в жесте ее, и в голосе проявилось столько певучей нежности и мольбы, что она вдруг стала похожей на молодую монашенку, вот сейчас опять перекрестится! Ведь только что была вся огонь, а теперь — воплощение кротости и смирения.

— Хорошо, мамочка, — согласилась девочка. — Пусть до следующего раза.

И Вера Павловна опять ожила:

— Как хотите, а я все же намерена покормить вас, товарищи мужчины.

— Это значит до пояса облиться холодной водой, — поспешил объяснить мне Свирид Карпович.

— Но прежде, — кинула она лукавый взгляд на него. — Одна минуточка!

Вера Павловна быстро открыла люк в подполье веранды. Тут же в ее руках появилась бутыль. С прытью, которой позавидовал бы молодой, дед Охрым выбежал, вернулся с искрящимися на солнце бокалами. Свирид Карпович, приняв от жены бутыль, одним движением открыл ее. Словно истосковавшийся по воле джин, напиток бурно вырвался из горлышка, шипя и пенясь, потек в бокалы. Тонкий запах ковыля, неповторимый аромат степного разнотравья вскружили мне голову.

— А теперь — гайда! — позвала Вера Павловна, когда мы выпили.

В саду, куда мы вышли, хозяйка поливала нам на руки из садовой лейки. А Цырулик снял рубашку, подставил под струю загорелую спину, на которой, к моему удивлению, заиграли крутые бугры мышц, и бухнул колоколом:

— Давай, родная!

Скоро он скрылся в доме, чтобы к столу появиться в другой, праздничной сорочке. Ушла и Вера Павловна.

За калиткой послышался голос Градова:

— А хозяева дома?

На крыльцо высыпали все разом. Детишки подняли визг. Курганный капитан и для них был самым желанным гостем.

Угощались на открытой веранде.

Градов, окидывая всех задумчивым взглядом, сказал:

— Остапа Оверченко поддержать бы надо… всем миром.

— Ждем, что скажете? — ответил Цырулик.

— Ему же, сказал дедка, лучше, — добавила Вера Павловна. — Или не так?

Дружба нахмурился.

— Как сказать. Меня-то, по крайней мере, узнал.

Все замолчали в ожидании.

— Да не тяните же, Николай Васильевич! — попросила Вера Павловна.

— А и тянуть нечего. Уверен, пойдет он теперь на поправку.

Николай Васильевич стал рассказывать о том, что произошло в доме Оверченко: