– Завтра пойдем и отнесем мяса Полю-Эмилю Джилу, – объявила Кристина. – Старик совсем один, у него только жена Мадлен. Прошлой весной он продал совсем немного шкур и наверняка не сделал больших запасов на зиму. А ведь годы у него уже не те, чтобы подниматься к озеру Мануан. Завтра утром я схожу туда к нему вместе с Альмандой, отец.

Малек кивнул.

После трапезы я пошла за Кристиной, и мы собрали целую связку. Она отложила для старика и его жены почти треть всего мяса карибу. Заметив мое удивление, она объяснила:

– Иначе они этой зимы не переживут. Детей у них нет, и они там совсем одни. Бывает, они даже не ходят летом в Пуэнт-Блё из опасения, что осенью не смогут подняться обратно. Охота в нынешнем году скверная, но у нас вроде бы все налаживается, Альманда. А у них – нет.

Женщина наскапи

На следующее утро мы с Кристиной пустились в дорогу в самую рань, взяв с собой одну из собак. Кристина разделила мясо на три части, разложив по тобогганам – каждый из нас тащил свое. В целом получилось больше половины туши одного карибу.

Джилы жили по другую сторону невысокой горы, и чтобы до них дойти, нам потребовалось добрых три часа. Мы нашли старика сидящим у огня и мастерящим снегоступы, а его жена в это время рубила дрова для печки. Их стоянка, содержавшаяся в образцовом порядке, состояла из одной большой палатки для жилья и еще одной, поскромнее, куда они складывали снаряжение, а чуть подальше, на полянке, располагались коптильни и укромное местечко для хранения съестных припасов.

Кристина помахала им рукой, старик в ответ кивнул, а его жена тут же поставила кипятиться воду. От солнечного тепла наши лица разрумянились. Мы с Кристиной помогли мужчине дотащить мясо в его запасник, потом расселись вокруг огня на воздухе – выпить чаю.

Поль-Эмиль Джил был тщедушным стариком, его глаза казались глубоко запавшими на изможденном лице. От этого хрупкого человечка, с низко нахлобученной шерстяной фуражкой и, казалось, совсем утонувшего теплой одежде, несмотря ни на что исходила уверенная сила того, кто по-настоящему занят своим делом. Круглое лицо его жены, испещренное сетью мелких морщинок и глубоких складок, обладало живостью, взгляд был острым. Явно чувствовалось, что в молодые годы она была настоящей красавицей. Беседу поддерживала именно она – муж ограничивался тем, что кивал или качал головой – чтобы выразить согласие или несогласие с тем, о чем говорилось.

Для них тоже охота выдалась неудачной. Они не собирались весной спускаться в Пуэнт-Блё, рассказывала она своим одновременно нежным и пронзительным голосом. Она угостила нас банноком[5] с черничным вареньем. Целый час мы провели на стоянке семьи Джил в разговорах. Жена говорила на языке инну с акцентом, но я не могла распознать, с каким именно.

Когда мы встали, собираясь уходить, они с жаром поблагодарили нас. Солнце стояло в небе еще высоко. Меж деревьев пробегал мягкий ветерок. Зима в этих лесах хотя и суровая, но иногда дарует такие вот золотые деньки, когда солнечный свет пляшет на снегу и согревает тела и души.

– А заметила ты небось, какой у нее акцент?

Мне ничего не удавалось скрыть от Кристины.

– Сознаюсь, он меня поразил.

– Эта женщина из наскапи[6], вот потому и акцент у нее такой. Она родом из Унгавы, что на северо-востоке от гор Отиш. У них с мужем никогда не было детей. Старик Джил был великим охотником. Мой отец всегда отзывается о нем с восхищением. Да он и сейчас вон какой ловкий, это в его-то годы.

На Перибонке, выходит, жила женщина, пришедшая из краев еще дальше моих. Это вызвало у меня улыбку. p

А в прежние времена

Трудно объяснить, каким этот край был в прежние времена. Невырубленные леса, да и Перибонка еще без плотин.

Надо вообразить лес, перепрыгивающий с одной горы на другую, и так ярусами до самого горизонта, мысленно представить этот океан зелени, качающийся от ветра, разморенный от солнца. Мир, в котором жизнь спорит со смертью о том, кто старше и первее, а посреди него, сжатая песчаными берегами или суровыми прибрежными скалами, течет река, похожая на бурный поток.

Такой мир трудно описать, потому что его больше нет. Фабрики по производству бумаги сожрали лес. Перибонку укротили и осквернили, сначала сплавляя по ней лес, а потом плотины поглотили ее неукротимые водопады, чтобы создать водохранилища для питания электростанций.

Опасные перевалы, где родились мои дети, где я воспитывала свою семью и где мы с Томасом так часто предавались любви, исчезли, их утопили в тоннах воды. Этот край – нечто вроде Атлантиды племени инну – живет теперь только в воспоминаниях старых людей вроде меня и благополучно забудется после нас. И ждать недолго. Так сотрутся из памяти тропки для переходов, терпеливо проложенные поколениями кочевников. И все эти навыки исчезнут даже там, где пока еще живут.