Вскоре он, преодолев первоначальную неловкость, почувствовал себя очень естественно и в новом европейском костюме. Молодым людям он сказал:

— Видите, какой у меня тут беспорядок. Отодвиньте куда-нибудь это барахло и садитесь. Я как раз перед вашим приходом новые наряды примерял. Еду за рубеж лечиться. Наверное, придется там пробыть несколько месяцев. А вы ведь знаете, там все совсем по-другому…

Татия быстро расстелила на полу две газеты, на одну уселась сама, на другую усадила Шоходеба.

— Дядюшка… — начала было Татия.

— Дядюшка?! — передразнил ее Упен-бабу. — Не говорите «дядюшка», говорите просто Упен-да.

— Говорите? Не говорите «говорите», говорите просто «говори», — передразнив его в ответ, сказала Татия.

Упен-бабу громко рассмеялся. Он почувствовал вдруг, что в компании этих неожиданно явившихся молодых людей он и сам будто помолодел.

Шоходеб, усевшись поудобней, достал сигареты.

— Вы не возражаете, Упен-да, если я закурю?

— Нисколько. А ты, Татия?

— Думаете, если б мы возражали, он вышел бы курить в коридор?

Шоходеб, затянувшись сигаретой, усмехнулся.

— Конечно, не вышел бы. Просто не стал бы курить. — И вдруг добавил: — А между прочим, Упен-да, этот костюм вам ужасно идет.

Татия тут же подхватила:

— Я первая хотела это сказать, еще как только мы вошли. А ты, противный, меня опередил, — и шутливо ударила Шоходеба по плечу.

Шоходеб встал и поправил Упен-бабу узел галстука. Татия не хотела отставать. Она тоже поднялась с пола и, вынув платок, пахнувший духами, стерла не впитавшийся кое-где крем с лица Упен-бабу.

— Как прекрасно пахнет твой платок, — только и смог сказать Упен-бабу.

— Вам нравится? Я подарю вам эти духи, — ответила Татия и, взяв Упен-бабу за плечи, усадила его на нижнюю полку.

— А как же ты сама?

— Подумаешь, еще куплю. Ведь мы едем в Европу.

— В Европу? А куда именно? И какие у вас там дела?

Шоходеб все ему рассказал. Умолчал лишь о том, что у него за работа.

А Татия добавила:

— Снимите ботинки, Упен-да, и залезайте на полку с ногами[36]. А то у нас разговора не получится.

10

Когда Длинный Гирджа закончил проверку билетов и вернулся в свое служебное купе, за окнами уже вовсю бушевал ливень. Что ж, на то и сезон муссонов!

Длинный Гирджа только рад, если во время его дежурства обрушивается муссонный ливень. Потому что тогда на остановках почти не прибывает пассажиров. А кому сходить, те все равно сойдут. В хорошую же погоду в вагон часто залезают разные безбилетники, народ, как правило, нахальный и приставучий. Наговорят с три короба, голову задурят, а под конец еще и деньги суют — устоять трудно, но потом хлопот не оберешься.

Конечно, нет на свете работы без хлопот. В каждом деле свои трудности.

А в работе на железной дороге много и интересного: сколько диковинных людей попадается, сколько невероятных событий происходит! Длинный Гирджа уже не раз думал: хорошо бы завести специальную тетрадь и записывать в ней самое интересное. Ведь со временем многое забывается.

Но никогда ему не забыть те три события, которые произошли во время его работы. Первое — роды. Второе — свадьба. Третье — смерть.

Тогда он был еще совсем молодым и только начал работать проводником. Раздел[37] уже произошел, но между двумя частями Бенгалии еще не встала непроходимая стена. Поезда все время перевозили пассажиров в обоих направлениях.

Миновав Ишурди, поезд, пыхтя, повернул в сторону Сантахара. Далее он должен был следовать до Амингаона[38] через Лалманирхат[39]. Поезд сопровождала усиленная военная охрана. В вагоне было лишь несколько человек индусов. Почти все — старики да старухи. Остальные пассажиры — мусульмане. Среди индусов выделялся одетый в охряную робу бритоголовый садху[40], принадлежавший, видимо, к какому-то миссионерскому ордену. Высокий, широкоплечий, темнокожий, он сидел и все время читал себе под нос шлоки[41] «Бхагавадгиты»[42]. Как только Длинный Гирджа подошел к нему, садху, не дожидаясь вопроса, вынул из сумки, висевшей через плечо, свой билет и предъявил его. Сразу видно — образованный и культурный человек.

Через какое-то время в середине вагона вдруг поднялся шум. Некоторые пассажиры повскакали со своих мест и забегали взад-вперед.

Длинный Гирджа похолодел от ужаса. Но потом увидел, что пассажиры-индусы сидят как ни в чем не бывало, и успокоился: значит, резни не будет. В чем же дело? Люди столпились у одной из скамеек. Длинный Гирджа подумал, что, вероятно, кому-то стало плохо. В его обязанности входило выяснить, что случилось, и, если можно, помочь.

Пассажиры расступились, и он увидел, что на скамейке лежит молодая женщина, а рядом сидит старик отец с седой мусульманской бородкой и в дешевом клетчатом лунги. Женщина лежала на спине, согнув ноги в коленях, и корчилась от родовых схваток, а старик, закрыв лицо руками, беспомощно плакал. Во всем поезде не нашлось ни одной женщины, которая могла бы помочь его дочери. А до следующей станции не меньше двух часов.

И вдруг к скамейке подошел тот самый садху. Сначала на его лице была полная растерянность. Потом он закричал на весь вагон: