Читаем Крылья холопа полностью

Убедившись в бесполезности что-либо выведать напрямик, иноземцы попробовали действовать исподволь. Что в самом деле за наважденье! Как могло случиться, что «просвещенные европейцы» поверили, будто «темный московит», «медведь» ладит крылья, на которых человеку можно будет летать? Пусть раньше поучится у заморских людей уму-разуму, а потом уже дерзает превыше их стать. Да и удастся ли ему это когда-нибудь?

Но Никиту нисколько не задевали колкие шуточки и высмеивания. Наоборот, он даже иной раз поддавался какому-нибудь фрязину-остряку. Чего зря спорить? Слов нет, ученый народ живет за морями… А только ему, Никите, отлично известно — на себе проверено, — что наука никому не заказана, всем людям дано ее одолеть.

В конце концов чужеземцы оставили Никиту в покое.

Время подходило к весне, наступила страдная пора — пора возведения крепостей.

— Собирайся, браток! — сказал как-то Никита Матвейке. — Поедем с тобой стены рубить по-новому — таррасами.

Никита думал, что Матвейка, выслушав новость, обрадуется, но паренек не только не выразил восторга, но даже растерялся как будто.

— Не хочешь — не надо, с теткой останешься.

— Ой, что ты? Хочу, дяденька, ей-богу, хочу.

— А задумался чего?

— Уедем, там недосуг тебе будет… А я грамоте учиться желаю.

— Вот оно что! Не кручинься. Этого я и сам не оставлю. Будем с тобой аз да буки тянуть. Аз, буки, веди, глаголь, добро, есть… Вот добру и поучимся.

Сказанного было достаточно, чтобы к Матвейке вернулось его обычное состояние духа.

— Едем, дяденька… Сегодня едем! — весело затараторил он и вдруг, вспомнив о чем-то, лукаво прищурился. — Мне добру учиться не надо.

— Как так?

— Я добро одолел. Меня без тебя дяденька Игнатий научил. Я уже могу вычитывать, знаешь, докуда? Вот сам хоть послушай. — И Матвейка, набрав полную грудь воздуха, затянул на дьяческий лад: — Аз, буки, веди, глаголь, добро, есть, живете, зело, иже, како, людие, мыслете…

— Ай да племянник! — с нарочито преувеличенным восхищением произнес Никита. — Вот так удалец растет у меня!

Фима перестала возиться у печи и, присев к люльке, в которой спал Ивашка, молча наблюдала за происходившим. То, что Матвейка учится, давно уже не было для нее секретом.

Каково же приятно был поражен Выводков, когда однажды, придя домой, он увидел согнувшегося в три погибели над дощечкой Матвейку и тихонько сидевшую подле него Фиму. Матвейка усердно выводил мелом на дощечке палочки, а Фима, по мере надобности, деловито стирала их тряпочкой.

Да, ничего не скажешь, славная жена у Никиты! Не ошибся он в своем выборе. Другая бы на ее месте непременно застонала, заохала: к чему, мол, грамота убогим людишкам, только горя накличешь себе, еще чего доброго в чернокнижники угодишь. А Фима… Нет, Фима не из таковских! Она всем взяла: и лицом, и осанкою, и ласковым сердцем, и здравым рассудком.

Так думалось Никите.

Но Фима боялась, что придет пора — и Никита всю свою и Матвейкину ученость направит к тому, чтобы налаживать крылья. Она не против деревянной птицы, на которой можно бы человеку летать. Боже Избави! Разве плохо человеку крылья иметь? Только не верит она ни Митричу, ни Игнатию, никому, кто поддерживает затею ее мужа. Ой, поплатится ее Никитушка за думку свою, мукой мученической поплатится!..

И Фима с тревогой наблюдала, что Никита, хотя и постоянно завален работой, все же не забывал о заветной думке своей.

Много раз, когда иссякало долготерпение, Выводков шел к Обеляю с твердым намерением потребовать, чтобы тот выполнил свои давнишние посулы. Но в ту самую минуту, когда он стучался в дверь к Митричу, от намерения действовать решительно ровно ничего не оставалось. Как никак, а Обеляй не простой человек — в старшие над умельцами поставлен. Мирволить — он мирволит Никите, но терпеть не может, когда кто свою волю кажет. Чуть что, сразу бунтарем окрестит. Выводков не забыл, поди, как он его в свое время поедом ел за «бунтарство» на строительстве лесного воинского городища. Еле-еле угомонился… Так уж лучше не дразнить его больше, больно уж строптив старик… Или, может, к Игнатию обратиться? Да тоже не стоит. Не тот он, за кого принимал его раньше Никита. Учить — со всем прилежанием учит, а чтоб, как раньше, дружбою набиваться, нет, охладел, даже посуровел. И все это после воеводина донесения. Одно и выходит: наберись терпения и жди. К тому же и впрямь не до крыльев теперь. Не в лесу же глухом живет Выводков, а в Москве. И не ему прикидываться незнайкою-несмышленышем. Каждый день слышит он разговоры служилых людей. Все одно и то же твердят: подавай да подавай все, что потребно для боев с басурманами. Да не как указано в грамотах воеводских, — подавай вдвое, вчетверо больше, чем просят. То-то Обеляй в беседах с Никитою про войну внушает ему, что без великой силы камнеметов, пушечного огня и передвижных крепостей, вроде пищально-пушечного Гуляй-города, никакая брань не в брань, хоть ты будь смелей и бесстрашней орла… А кому же и знать про такие дела, как не Ивану Митричу, бывшему большому умельцу мечи и многое другое из утвари ратной ковать.