– Клянемся никогда не исцелять их тела и души, не наставлять их в искусствах и ремеслах, никогда не судить и не миловать.

– Рарог, остановись, – тихо сказал Влад Гронский, – люди не виноваты.

– Взамен они освобождаются от любых обязательств и обретают полную свободу поступать со своими ближними так, как им будет угодно.

– Погоди-ка, – шепнул Илка, – вроде в Столбцах он все наоборот говорил.

– Сей договор является единственно законным, отменяет все предыдущие. И считается вступившим в силу с момента его провозглашения.

Толпа убито молчала.

– Круто берешь, – ухмыльнулся Тонда, снизу вверх глядя на уронившего руку крайна. – Как это у вас называется? Отречение? Не, отлучение.

– Пойдем с нами, – тихо сказал господин Лунь, – я тебя через колодец проведу, к обеду будешь дома.

– Не, у меня тут моя скотинка.

– Как знаешь.

– Как ты посмел! Ублюдок крылатый! – Изящная госпожа Элоиза налетела на них разъяренной гарпией.

– Благодарю вас, госпожа. Смиренно благодарю вас за то, что назвали меня крылатым.

– Мы не принимаем… Мы никогда не примем…

Варка с Илкой не сговариваясь развернули щит, да так и держали его до самого входа в колодец.

Глава 18

В замке было тоскливо. Господин крайн пребывал в черной меланхолии. Снова отказывался от еды, наружу не выходил, целыми днями сидел на скалах, глядел на полоску цветущих садов. Сады отцветали буйно, кипели белым и розовым, казалось, даже сюда доносится тонкий аромат. Не добраться туда, не вернуться, не долететь. Одна радость – поднять ветер и следить, как кружатся над скалами летучие лепестки.

Новостей никаких в замок не доходило, ни плохих, ни хороших, ни про трубежские дела, ни про настырного Вепря. Ланка и Жданка дважды бегали к Петре, но ничего интересного, кроме пирогов, оттуда не принесли. Во второй раз там обнаружился Тонда, постоянно ухмылявшийся и, кажется, не вполне трезвый. Про Трубеж он ничего не знал, да и знать не хотел, так как вместе со своей Сивкой смылся оттуда прежде, чем всерьез началась драка.

Варка, устав ждать очередных неприятностей, нашел себе занятие. Скоро под крышей избушки уже сушились пучки молодой, самой полезной, крапивы, свернувшиеся корешки мать-и-мачехи, мелкий земляничный лист.

Фамка, потихоньку вздыхая, собирала зимние вещички – готовилась к походу в Загорье. В то, что удастся здесь задержаться, она не верила.

Тишина и спокойствие длились до тех пор, пока Ланке не захотелось полить цветочки. Алые тюльпаны, поднявшиеся вслед за гиацинтами, бессильно клонили головы. Месяц цветень-земляничник начался тяжкой, оглушающей жарой. Даже здесь, у самых гор, солнце палило нещадно. Любимая полянка настойчиво требовала воды.

Ланка принесла пару ведер, запыхалась и решила, что тут требуется грубая мужская сила. Но эта самая сила оказалась на удивление трудно уловимой. Хитроумный Илка исчез еще до того, как Ланка пошла за ведрами. Простодушный Варка покивал, сказал: «Ладно, потом» – и в глубокой задумчивости удалился неизвестно куда.

На помощь решительно пришла Жданка. Таскать ведра ей тоже не хотелось, но она заверила Ланку, что знает способ получше. Мол, господин Лунь научил – через полчаса все будет в порядке…

И правда, не прошло и получаса, как над пустошью нависла, ощетинилась острыми вспышками молний страшенная черная туча. Ударил ветер, по драгоценным цветочкам хлестнул ливень вперемежку с крупным ядреным градом. Над горами темный облачный воздух скрутился в толстый хобот смерча и заскользил над пустошью, медленно приближаясь к усадьбе дядьки Антона.

Ланка с визгом бросилась под крышу. Фамка бросилась на поиски крайна. Заодно каким-то образом отыскались все остальные.

Некоторую пользу Жданкины действия все-таки принесли. Господин Лунь изволил отбросить грусть-тоску и наконец вышел из замка. Точнее, выскочил как ошпаренный и, ругаясь страшными словами, с ходу приказал строить круг. С Антоновой крыши уже летела солома. Только общими усилиями смерч удалось разрушить, град превратить в обычный дождь, а тучу отвести подальше от Починка-Верхнего. До конца развеять ее не удалось, и, теряя силы над лесом, разбухая вширь, она все-таки сползла в Пригорье.

Когда все кончилось, насквозь мокрый господин Лунь скорым шагом направился к ближайшим кустам, недрогнувшей рукой выломал длиннейшую хворостину и, на ходу обрывая листья, решительно двинулся к Жданке. Жданка молча, но очень быстро полезла на дерево. Господин Лунь, брезгливо скривившись, стащил ее за ногу, ухватил за тощую косицу и только тут слегка растерялся. Не иначе его посетила мысль, что воспитывать хворостиной молодую девицу тринадцати лет как-то нехорошо. Невежливо.

– Если надо кого-то отлупить, – воспользовался моментом Варка, – лупите меня. Мне-то не привыкать.

– Что значит «не привыкать»? Ты хочешь сказать, тебя часто били?

– Ну да, а чё? Отец лупил как Сидорову козу.

– Э… гм… а мать…

– Да чё я, дурак, матери говорить? Она бы расстроилась.

Жданка, почуяв слабину, принялась потихоньку выворачиваться.

– Тебя? Как Сидорову козу? – медленно повторил крайн. Казалось, это не укладывалось у него в голове.