Читаем Кружево полностью

— И не надо меняться, — посоветовала тетушка Гортензия. — Живи своим умом и не повторяй того, что говорят другие. Ты прямой человек и ждешь того же и от других. Твои манеры могут показаться грубоватыми тем, кто тебя не знает. Возможно, они даже кому-то не понравятся или кого-то насторожат. Но ты уже не ребенок и умение вести себя в обществе скоро приобретешь. Лично мне очень симпатична этакая очаровательная и прямолинейная наивность. По-моему, очень свежо и мило. — В задумчивости она отхлебнула из чашки. — Когда теряешь наивность, это совсем не то же самое, чем когда теряешь невинность. Наивность утрачиваешь тогда, когда приходится соприкасаться с миром в одиночку, самой. Когда постигаешь, что главное право жизни — убей или убьют тебя. Это совсем не то, чему учат в детстве. — Она взяла еще одно сахарное пирожное. — Я поняла это довольно быстро во время войны. Только тогда, в сорок два года, я осознала, что же такое жизнь на самом деле. Эта война была ужасающей, но иногда в ней открывалось и нечто захватывающее. Мне до сих пор недостает той лихорадки, в которой мы тогда жили. Максина знает, я предпочитаю не говорить, а действовать. Нельзя сидеть сложа руки и ожидать, пока в твоей жизни что-нибудь произойдет.

— Это верно, — страстно поддержала ее Джуди. — Надо действовать самому.

— Совершенно верно. Сколько же у нас было всего интересного среди этого ужаса и страданий! Морис, наш шофер, был в Сопротивлении моим начальником. Мы действовали на железных дорогах. — Отвечая на молчаливый вопрос Джуди, она сделала характерный жест рукой. — Взрывали их. А потом стали частью маршрута, по которому спасались бежавшие от немцев. Это было не так интересно, но зато гораздо опаснее. — Тетушка Гортензия изысканным движением помешала серебряной ложечкой в фарфоровой чашке.

— А где вы всему этому научились?

— Когда нужно, то учишься быстро. Очень быстро.

— Вы как будто жалеете, что вас воспитывали так, а не иначе.

— Да, мне бы хотелось, чтобы меня научили ожидать перемен во всем, в том числе и в самой . себе. Это ведь само собой разумеется. Когда тебе семнадцать, ты один человек. А когда двадцать пять, ты уже другой, с совсем другими целями, интересами, взаимоотношениями, с другими друзьями. Ты это и сама скоро поймешь. — Тетушка Гортензия замолкла на минутку, потом передернула плечами. — А еще через десять лет ты снова изменишься. А потом опять, и опять, и опять. И наконец, когда тебе будет столько лет, сколько сейчас мне, люди скажут, что ты сформировавшийся человек. А на самом деле это означает, что ты просто хочешь все делать по-своему. Это уже начало старческого эгоизма. — Она помолчала немного, приподняла со столика серебряный чайник, покачала им в воздухе. — Вы, девочки, кажетесь мне гораздо более взрослыми, чем была я в вашем возрасте. В шестнадцать лет я думала, что ничего не знаю, меня это очень тревожило, в восемнадцать я решила, что знаю все. А когда мне исполнилось тридцать, я поняла, что действительно ничего не знаю и, наверное, уже никогда не узнаю. Я впала в жуткую депрессию. Так и жила, пока не обратила внимание, что и другие тоже ничего не знают. На мой взгляд, если человек становится старше, это еще не значит, что он одновременно становится взрослее.

Вначале снобизм тетушки Гортензии покоробил Джуди. Но потом она поняла, и очень быстро, что тетушка всего-навсего француженка, к тому же в возрасте и богатая; что ей абсолютно безразлично мнение окружающих; что у нее немалый жизненный опыт и к ее высказываниям стоит прислушиваться. Вскоре Джуди уже была от нее без ума. Тетушка Гортензия так не похожа на ее собственную мать, поражалась Джуди, испытывая угрызения совести оттого, что, сравнивая двух этих женщин, отдавала безоговорочное предпочтение тетушке Гортензии. Она вспоминала устоявшийся образ жизни своего родного Росвилла, с ужасом думая, что и ее жизнь может пройти так, как прошла жизнь матери, — просто утечет куда-то день за днем, и никто этого даже не заметит, в том числе и ты сама. В отличие от своей матери Джуди не собиралась растратить собственную жизнь на то, чтобы провести ее в одном сплошном испуге перед любым возможным делом, любым начинанием.

Ее мать так никогда и не смогла отделаться от воспоминаний о тридцатых годах, когда на протяжении двух страшных лет муж был без работы. Этот страх оказаться в самом прямом смысле слона без гроша в кармане она сумела передать и Джуди, которая стала в конце концов мечтать о достижении финансового благополучия и стабильности так, как другие девочки мечтали о встрече с Прекрасным Принцем. Джуди уже знала, что замужество само по себе не гарантирует ни достаточного количества денег, ни устойчивого положения в жизни. Она понимала, что ей придется долго и напряженно трудиться, прежде чем она сможет позволить себе вытащить из кошелька крокодиловой кожи чек на приличную сумму и отдать его официанту, даже не взглянув на счет — так, как это только что сделала тетушка Гортензия.

Придирчиво расспросив Джуди о ее планах на будущее, тетушка Гортензия задумчиво проговорила: