Читаем Кровавый век полностью

Умеренные реформаторы хотели сохранить и партию, превратив ее в социал-демократическую, и государство, превратив его в конфедерацию. Радикалы пытались довести реформы до либеральной кондиции, не скрывая ориентации на неоконсервативные образцы Тэтчер – Рейгана. Горбачев говорил о шведском социализме, а Егор Гайдар стал членом руководства международного объединения правых, которое возглавлял бывший консервативный премьер Швеции Карл Бильдт.

Возвращаясь к российской истории начала XX века, можно напомнить о двух группировках российских национальных политиков – глобальной и континентальной ориентации. Имперские абсолютистские силы руководствовались глобальными (в том числе морскими) стратегиями, вступали в конфликт с либерально-демократическими государствами Запада и искали союзников среди его врагов. Больше всего отвечало этой стратегии великодержавное самосознание. Более скромная и более реалистичная стратегия продвижения на континенте позволяла идти на союзы с Западом и находила поддержку в кругах националистических и либеральных. Русский этнический или этнорелигиозный национализм был более удобен для этой политической традиции.

Анализируя отдаленные аналогии этой традиционной для Российской империи схемы стратегических ориентаций ее политиков, следует иметь в виду, что в годы развала империи не шла речь о внешнеполитических планах. Как заметил тогда Ричард Чейни, военный министр у старшего Джорджа Буша и вице-президент у его сына, «основная угроза соседям СССР в ближайшем будущем может исходить больше от неспособности советского руководства удержать под контролем события внутри страны, чем от преднамеренных попыток расширить свое влияние за ее пределы с помощью военной силы».[840] Теперь шла речь о двух возможных способах удержать под контролем события внутри страны, исторически связанных, однако, с давними стратегиями. Один способ – «консервативное» реформирование по частям и с частичными целями, «консервативное» по методике в понимании Маннгейма и с определенной привязанностью к коммунистической традиции (откуда ее социал-демократизм). Второй способ – либеральное (без кавычек!) реформирование по априори заданным западным образцам, радикальное и решительное («шоковая терапия» в экономике, ломка старого политического аппарата, кадровые изменения вплоть до люстрации, решительный идейный разрыв). Более консервативным, как помним, был планетарный имперский проект, более склонный к либерализму – националистический прагматизм. Противостояние либеральной демократии образца Горбачева и Ельцина в известной степени воспроизводило давнюю традицию российской государственности, что и не удивительно: Великое Государство было Россией в двух пониманиях этого термина – космополитической империей с культурой койне и национальным государством с культурой старомосковского корня.

Но россияне, отдав первенство Ельцину, избрали не правую либеральную демократию. Повернув к идее первоочередной Перестройки («обустройства») России и позволив украинцам и другим «националам» пойти на все четыре стороны, большинство российского электората выразило чувство ущемленной национальной гордости. Голосование парламента России в поддержку Беловежского соглашения было в первую очередь голосованием против Горбачева и его Перестройки. Парламент России оказался в своем большинстве правонационалистическим и консервативно-коммунистическим, что не всегда вообще было можно различить. И эта национал-патриотическая ориентация привела к кризису 1993 г., когда Россия по-настоящему оказалась на грани гражданской войны, и когда только готовность Ельцина нарушить конституционные нормы, пойти как угодно далеко в конфликте с парламентом и пролить кровь отвернула опасность диктатуры националистических и компартийных «горилл».

В 1991 г., когда реальные рычаги власти еще были в руках компартийных консерваторов, они не смогли проявить такую решительность, как Ельцин и его либералы два года спустя. Почему?