Читаем Кровавый век полностью

Основным политическим оппонентом Горбачева в это время стал не Лигачев или кто-либо другой из старой андроповской фундаменталистской команды начала Перестройки, а Ельцин.

Борис Ельцин

Борис Ельцин всегда отмечался независимостью и строптивостью. И дома, в простой рабочей семье, и в школе он рос в обстановке деспотизма, его пороли, он был упрям и всегда готов к вызову. По своему характеру, как и по «медвежьей» внешности, Ельцин принадлежит к лидерам, которые нравятся на Руси, и не удивительно, что его называли российским национальным типом. Ельцин бывал мужественным и жестоким бойцом, но не злобным и не мстительным – он никогда не добивал соперников и вообще терял интерес к событиям, когда вырисовывалась победа. Как у человека крутого нрава, способного к непредсказуемым и даже авантюрным решениям, за твердостью в конфликтных ситуациях у Ельцина скрывалась истерическая натура – он нуждался в арене, громком одобрении публики и легко впадал в депрессию, из которой выходил в чисто русской манере – через безудержное пьянство. По-человечески Ельцин симпатичен, невзирая на отчетливо эгоцентрические черты – тем более, что он человек очень способный, хотя и лишен хорошего образования. Однако для такого масштаба, который продиктован грандиозностью исторического значения России и эпохальным характером изменений, которые выпали в это время на ее судьбу, жизненная и политическая стратегия Ельцина выглядит слишком мелкой.

Очень долго он чувствовал себя в кабинетах обкома и ЦК, как на строительной площадке, где началась его деятельная жизнь. Главный прораб страны – зав. строительным отделом ЦК – не сразу начал задумываться над большими вопросами, которыми давно проникался Горбачев. Тем не менее, придя в перестроечную команду, Ельцин в душе считал несправедливостью то, что дистанция между генсеком и им столь велика. «Приходилось общаться с генеральным, но только по телефону. Честно признаюсь, меня удивило, что он не захотел со мной встретиться, поговорить. Во-первых, все же у нас были нормальные отношения, а во-вторых, Горбачев прекрасно понимал, что он, как и я, тоже перешел в ЦК с должности первого секретаря крайкома. Причем таким, который по экономическому потенциалу значительно ниже, чем Свердовская область, но он пришел секретарем ЦК. Я думаю, что Горбачев знал, конечно, что у меня на душе, но мы оба вида не подавали».[837]

Ельцин ухватил ситуацию скорее нутром, каким-то политическим инстинктом, который позволял ему наощупь определять направления движения к решающим точкам властного равновесия. В Москве он правил так же трудно и круто, как и на Урале, с московской интеллигенцией ему было не проще, чем Лигачеву, но он способен был к неожиданным резким поворотам, как водится «кадровым». Пятым чувством Ельцин почувствовал, каким должен быть протест, и приспособил свое провинциальное недовольство высокой московской партийной аристократией к московским же оппозиционным настроениям.

Невзирая на увещевания Горбачева, который на него очень рассчитывал, Ельцин пошел на открытый конфликт с Лигачевым и на торжественном юбилейном пленуме ЦК 1987 г. рванул к неслыханному непослушанию. Лютость фундаменталистов, поддержанных раздраженным Горбачевым, не имела пределов. Испугав других и испугавшись сам, Ельцин переболел, пересидел, вел себя достаточно позорно, но быстро понял, что стал центром тяжести для протестных кругов в партии и вне партии.

В письме-заявлении на имя Горбачева от 12 сентября 1987 г., в котором Ельцин подавал в отставку с должности первого секретаря МК партии и кандидата в члены политбюро, он писал между прочим: «… несмотря на Ваши невероятные усилия, борьба за стабильность приведет к застою, к той обстановке (скорее подобной), которая уже была. А это недопустимо».[838] Здесь, по-видимому, искренне сказано о настоящих политических мотивах его поступков на протяжении всей Перестройки: Ельцин как деятель был психологически абсолютно несовместим с «застоем». В Горбачеве он видел потенциального Брежнева. И это, по-видимому, все, что можно сказать о его политической идеологии.