Читаем Кровавый век полностью

После XIX партконференции и особенно после выборов в Верховный Совет СССР в партии и вне партии усиливаются настроения коммунистического консерватизма, связанные со своеобразным российским изоляционизмом. В середине 1989 г. рядом с вызывающе сталинистской группой «Единство – за ленинизм и коммунистические идеалы» Нины Андреевой возникает оппозиционный к Горбачеву Объединенный фронт трудящихся (ОФТ) с лозунгом образования республиканской компартии Российской Федерации. В 1990 г. состоялось несколько инициативных съездов Российской КП, которые не увенчались успехом, но идея оказалась очень живучей. Движение российских коммунистов поддерживал Лигачев; в конечном итоге Горбачев вынужден был найти компромиссное решение – КП РФ была создана, но во главе с умеренно консервативным Иваном Кузьмичем Полозковым, бывшим секретарем сельского райкома, на лояльность которого Горбачев рассчитывал, поскольку знал его еще по Ставрополю. В Компартии России собрались представители российской провинциальной глубинки, более примитивные, чем столичные консервативно-коммунистические аристократы, и склонные к простым антиинтеллигентским, антисемитским и истинно русским решениям. Здесь восходит звезда Зюганова.

Настроения ксенофобии и изоляционизма, которые незадолго до этого сделали возможным голосование российских коммунистов за Беловежские решения, шли из националистических кругов вне партии. Впервые громко сказал о желательности для России выхода из СССР русский национал-патриотический писатель Валентин Распутин, чрезвычайно активный в то время. Еще в июне 1989 г., обращаясь на I Съезде народных депутатов СССР к представителям национальных республик и в первую очередь Балтии, он говорил: «А может, России выйти из состава Союза, если во всех своих бедах вы обвиняете ее и если ее слаборазвитость и неуклюжесть отягощают ваши прогрессивные устремления?»[835] Настроение «обиды» на «неблагодарных» националов охватывает и круги националистически настроенных русских коммунистов.

Характерно, что еще в июне 1987 г. Лигачев, Яковлев и председатель КГБ Чебриков возглавили комиссию политбюро, которой было поручено разобраться с «Памятью». Эта организация открыто провозглашала Яковлева «жидом» и масоном, но он смог скрепя сердце во имя партийного единства подписать докладную записку, на которой настаивали Лигачев и Чебриков и в которой «Память» оценивалась очень снисходительно. Когда Ельцин был выведен из политбюро, представители «Памяти» предложили на заседании клуба «Перестройка» союз в защиту Ельцина и против «банды, которую вы, демократы, называете коммунистами и номенклатурой, а мы, патриоты, – масонами и сионистами, но это одни и те же люди».[836]

Какое решение принимает Горбачев в кризисной ситуации 1989–1990 годов?

Если партия в целом не в состоянии овладеть ситуацией, то напрашивается вывод: нужно готовить новую партию. Объективно именно такая задача встала перед командой Горбачева уже в начале 1988 года. Кое-кто из партийного руководства осмеливался артикулировать ее самому себе, но никто не сказал этого вслух.

В дальнейшем Горбачев пришел к партийной программе, которую с полным правом можно назвать социал-демократической. И потому может показаться абсолютно непонятным, почему же Горбачев не избрал путь создания новой, социал-демократической партии и упрямо пытался сохранить политического монстра, которым была КПСС.

На протяжении 1989–1990 гг. усиливается напряжение между Горбачевым и демократической московской элитой. Горбачев как будто заворожен консерваторами. Большую и растущую роль в поправении Горбачева играли, начиная с 1988 г., события в национальных республиках, но в Москве нервом политической жизни верхов остается проблема: новая партия или попытки сохранить старую. В начале 1990 г. Яковлев предложил Горбачеву полностью сосредоточиться на президентской власти и покончить с политбюро и ЦК, то есть в сущности с партией. Горбачев, подумав, в конечном итоге отказался.