Читаем Кровавый век полностью

Постмодерн не создает альтернативный мир политики или альтернативной левизны. Он претендует на позицию над всеми политическими мирами, пренебрежительно и иронически оценивает сами социальные идентификации и оценки. За этим кроется в действительности не позиция «над столкновением», не политическая незаангажированность, а стремление отделить мир социальных действий, конформных и политически оформленных как элементы мирового порядка, от мира моральных социальных оценок.

Постмодерн не отбрасывает идею прогресса: он требует осмысления ситуаций развития, исходя из самой ценности индивида. Не из будущего, не из идеалов и принципов, а исходя из обостренных болевых ощущений современности.

Критика Модерн начата Хоркхаймером и Адорно еще в годы войны, и они избрали в качестве модели для своих рассуждений «Одиссею». По мнению авторов «Диалектики Просвещения», гомеровский Одиссей постоянно убегает от мифов, спасаясь с помощью все новых и новых мифов. «Именно тоска по родине порождает приключения, с помощью которых субъективность – чья самая давняя история представлена в «Одиссее» – спасается от доисторического мира. В том, что понятие родины противостоит мифу, – который фашисты лживо хотели выдать за родину – заключается самый глубокий парадокс эпоса».[810] По этому поводу Хабермас замечает: «Возрождающие силы, ритуальное возвращение к корням (которое, как показал Дюркгейм, обеспечивает социальную солидарность) является жизненно необходимым для коллективного сознания. Однако в такой же степени необходим и чисто иллюзорный характер этого возвращения к корням, от которых каждый член родового сообщества – по мере того, как он формирует свое «Я» – должен постоянно избавляться».[811]

Эти толкования мифа об Одиссее можно было бы обвинить в произвольности и модернизации – ведь существуют более-менее точные и надежные методы анализа мифов. Само выражение «истинная интерпретация» вызвало бы протесты в постмодернистской среде, которая не в ладах с понятием научной истины. В конечном итоге, оставим эту проблему открытой: примем вслед за Хайдеггером, что существует всего лишь «событие истины», а как именно она происходит, как отбираются истины и отделяются от ошибок, – детали этого «события» оставим вне нашего внимания. Поиски Телемахом своего отца и поиски отцом, Одиссеем, пути обратно к родине для «постмодерного» Джойса были поисками сочетания в духовной Европе ее языческо-античного и средиземноморско-еврейского наследия. Для Хоркхаймера и Адорно, горьких критиков Просвещения, Одиссея была иносказанием драматичной истории и античных и просвещенческих попыток освободить личность на основе проекта рационализма – истории, которая оказалась беспрестанным повторением мифологии при попытках найти корни личости в «своем» древнейшем сообществе.

В непрестанной одиссее человеческого духа происходят прорывы к будущему через Стикс, который отделяет мир мертвых от мира живых, – ведь будущее отделено от нашей конечной жизни Левкадской скалой, мимо которой беззаботно странствует Одиссей. Эпос Гомера совмещает черты фольклорного сказа о хитром сопернике богов с поэтикой «шаманского полета» через страну богов и мертвых. Странствия Иисуса Христа по человеческому миру имеют черты такого же священного путешествия, только «наизнанку» – в смертном человеческом мире путешествует Бог в ипостаси Ешуа из Назарета. Но если Одиссею необходимо найти спасение в своей отчизне через испытание, то Христу нужно выпить до дна чашу человеческих скорбей для избавления человечества, для большого сакрального искупления. Страшнее всего, что его ожидало на этом пути – даже не смертная угроза, а легкость, с которой ему в пустыне Негев сатана-Мефистофель предлагал обойти все трудности. Поддавшись на искушения в пустыне, Христос впал бы в большой фаустовский грех – ради большой цели отдал бы бессмертную душу. Суть дьявольских искушений – в приравнивании моральной силы духа к земной власти, власти голода и добровольного рабства на основе веры в чудеса. Отбрасывая коварные предложения нечистого, Христос отстаивает независимость морального закона в нас самих, его символизирует в Евангелии чистая вера без корыстных рассуждений и рациональных расчетов.