Читаем Кровавый век полностью

«Завершение истории» означает воплощение идеала, превращение его в событие: «Этот идеал является одновременно бесконечным и конечным… Вот почему эта книга предстает одновременно и как гегельянская, и как марксистская».[808] Реальность, как показывает Деррида, далека от завершенного идеала и тогда, когда идет речь о западной демократии. Достаточно привести перечень социальных проблем современной цивилизации, которые философ считает наилучшим опровержением тезиса о «конце истории»: 1) безработица, дополненная «удаленной работой» на дому, и вводит в новую эру общественной бездеятельности; 2) массовое исключение из демократической деятельности граждан без убежища; 3) беспощадная экономическая война между государствами – членами западного сообщества; 4) разрушительный характер сил международного рынка, которые вызывают протекционистские и другие барьеры; 5) ухудшение ситуации экономически более слабых народов с внешним долгом и разорения и голод на этом фоне; 6) торговля оружием; 7) расползание ядерного оружия; 8) «межэтнические войны (были ли они когда-либо другими?) множатся, направленные архаичными фантазмами и концептами, примитивным концептуальным фантазмом сообщества, государства-нации, суверенности, земли и крови»; 9) мировая власть мафий и наркобизнеса; 10) внутренняя несогласованность международного права, которое противоречит европейским принципам национального суверенитета и в то же время построено именно на правовых фундаментах западной цивилизации.[809] Очевидно, перечень проблем можно продолжить, но здесь существенен сам характер неприятия либерально-демократической и рыночной действительности: она оценивается и отбрасывается не с позиций абстрактно установленных целей или идеалов, а из-за степени страданий, которые достаются живым реальным людям мира «здесь и сейчас».

Формулы Фукуямы с их явными евангельскими коннотациями (постоянными ссылками на «благую весть») скорее принадлежат к философски-политическому «ширпотребу» и рассчитаны на определенный эпатаж широкой публики. Однако они выражают саму сущность претензий победного неоконсерватизма. Ориентация на принципы, к реализации которых якобы сознательно или бессознательно направляется история, является сугубо либеральной парадигмой и противостоит консервативному реформизму с его стремлением к устранению отдельных изъянов и пороков и ориентацией на сохранение целостности системы. Однако в конце XX века это «сохранение целостности» выглядит как сохранение либеральных принципов и принципов западной цивилизации.

Либеральные принципы скорее оказываются запретами, которые нельзя нарушать ради поддержания «достойного поведения». Противоречие между либеральной и консервативной трактовкой основных общественных принципов то ли как идеалов, к которому стремятся в будущем, то ли как традиций прошлого, только ограничивающих активное творчество, снимается именно тогда, когда принимается эсхатология «конца истории». Будущее становится современным и теряет вредные черты «болотного огонька», превращается в грубую реальность и надежно, не старея, отходит в прошлое.

Что же противопоставить этой концепции? В политике это была левоцентристская линия, представленная, с одной стороны, европейской социал-демократией, и с другой – умеренным либерально-гуманистическим центризмом Билла Клинтона и Тони Блэра. В основном пункте – отношении к идее справедливости – неконсервативный центр откровенно порывает с социалистической традицией эгалитаризма, видя задачу не в ликвидации неравенства, а в ликвидации с помощью общества – крайней бедности. Полностью используя допинговые свойства конкуренции свободного рынка, левоцентристские политики переносят социальную опеку на сферу образования и информации, поддерживая центральные точки общественной нервной системы. Но, как и в правом варианте, остается неприкосновенным мир принципов и идеалов, который формирует лицо Запада. Левоцентристский политикум не выходит за пределы либерально-демократической идеологии.

Решительный разрыв с либерально-консервативной эсхатологией прокламирует постмодерн.