Читаем Кровавый удар полностью

Она открыла глаза. Остекленевшие, ничего не понимающие. Потом она спустила ноги на дно. И спросила:

— Какая?

— Финляндия.

— О-о! — сказала она. — А вода?

Я вытащил, ее из лодки. Ноги у нее подгибались. У причала стоял лодочный сарай, он был заперт. В глубине острова, в рощице из сосен и кленов, поблескивала черепичная крыша. Дачный коттедж. Наверняка владельца нет. Надя навалилась на меня, обняв одной рукой за плечи и пользуясь мной, как костылем. У меня и у самого подламывались колени. Казалось, до коттеджа не меньше пятнадцати миль. Мы прошли по дерновому газону, по тропинке, обложенной камнями, к веранде, затянутой сеткой от насекомых. Дверь была заперта. Замок был маленьким и хлипким. Я взял один из камней, окаймлявших тропинку, и сбил его.

Большая комната была обставлена дачной мебелью. В углу — раковина, кухонная плита. Вот и кран. Я повернул его. Надя прямиком направилась к нему. Она стала пить из полоскательницы, шумно прихлебывая, как животное. Я наполнил водой кружку, выпил, снова наполнил и пошел на разведку.

Я обнаружил душевую. Я чувствовал, как вода из кружки проникает через поры наружу. Я жаждал душа всем своим существом. И я включил его. Вода была чуть теплая, из бака на крыше. Я сходил за Надей и привел ее в душевую. Она стащила с себя одежду, пошатываясь и падая на стены.

— Заходи, — сказала она.

Я разделся и тоже зашел под душ.

Мы стояли в чем мать родила, а на нас лилась вода. Друг друга мы воспринимали как подпорки.

— Получше, — сказала она минут через десять.

— Да, — согласился я. Вода, барабанящая по моему черепу, успокаивала, как ничто другое на свете. Дремота застлала мне мозг, как туман. На перилах висело полотенце. В полуоткрытую дверь я увидел кровать. Я бросился в спальню, вытираясь по дороге, плюхнулся на кровать, забрался под одеяло.

В голову лезли бессвязные мысли. Я не знал, какой сегодня день недели. Только надеялся, что владельцы не приедут именно в этот день, а то придется проснуться. Но у меня были и мысли поинтереснее. Например, по поводу намеков, оброненных Амиасом Теркелем, и выломанной двери госпожи Ребейн, и могилы возле сгоревшей развалины. Это был узел, огромный морской узел, туго-претуго завязанный.

Но одна ниточка в нем была послабее. И я точно знал, как за нее дернуть: для этого нужно отправиться в Турку, город на западном берегу Финляндии, откуда должна вновь стартовать парусная флотилия. Если, конечно, Пит прибыл туда с "Лисицей".

Добрый старый Пит.

Жужжала муха. Сквозь занавески пробивался свет. Мои веки опустились и больше не поднялись.

Проснувшись, я не мог понять, сколько времени проспал. Свет по-прежнему пробивался сквозь занавески. Муха все еще жужжала. В голове у меня был туман. И рядом лежала Надя.

Ее глаза были открыты. Они казались огромными и темными, почти фиолетовыми при тусклом освещении.

— Спасибо, — сказала она.

Ее рука под простыней нащупала мою. Взяла ее и положила себе на грудь. Кожа у нее была шелковая, сосок затвердел от прикосновения. Я придвинулся к ней. Ее пальцы коснулись моего затылка. Она притянула к себе мою голову и поцеловала меня. Поцелуй был легок, как ангельское крыло, бесплотен, как облако. Я поддавался. Это поцелуй полицейского, подумал я. Потом я потерял способность разумно мыслить, если считать это разумной мыслью. Мои руки начали двигаться сами по себе к ее затылку, и она вздохнула, вздрогнула и придвинулась поближе. А потом от затылка вниз, туда, где мышцы переходили в чудесные волны, которые раздвигались легко, как море, и зыбились, расступаясь. Она чуть слышно простонала мне в ухо. Ее ноги раздвинулись, впуская меня. Я приподнялся над ней в полумраке. Голова Нади лежала боком на подушке, губы приоткрылись. Какой-то миг ее раскрытые ладони упирались мне в грудь. Потом она взглянула на меня, обхватила за плечи и сказала:

— Уже.

Мы лежали в руинах чужой постели и дышали дыханием друг друга. Наконец она сказала:

— А что будет, когда вернутся хозяева?

Мы выбрались из постели и вместе отправились в душевую. Нам было все равно.

Часы в спальне шли. Они показывали всего шесть, но солнце было уже с другой стороны. Мы проспали восемнадцать часов.

В кухне нашлась маринованная селедка, ржаные галеты, похожие на летающие тарелки, и растворимый кофе. Мы сидели рядом за кухонным столом и ели, держась за руки. Внезапно появилось чувство, что нам немного осталось, ужасное ощущение, что мы уже провели вместе все отпущенное нам время и почти не заметили, как оно прошло.

С полчаса мы не говорили об этом, хотя каждый из нас знал, о чем думает другой. Потом я спросил:

— Куда ты поедешь?

— В Хельсинки, — ответила она. — У меня там живет знакомая.

Следующего вопроса я не задавал. Она сама ответила на него.

— Я обращусь к правительству, — сказала она. — Может быть, мне понадобится новый паспорт. — Она старалась избегать моего взгляда и смотрела вниз, катая по красной клетчатой скатерти кусочек галеты.

— Я могу чем-нибудь помочь? — спросил я.