Читаем Кровавый удар полностью

— Ваш сын написал вам о фотографиях?

Она перестала улыбаться.

— Да, — сказала она. — Письмо взяла Надя. Она говорила, что есть какие-то фотографии, которые могут навредить одному человеку в Англии. Она должна была передать их политической полиции, но не захотела этого делать. Мы с Надей — подруги. Леннарт писал мне, что это непристойные фотографии. Надя хотела избавить меня от стыда. Мы с Надей вместе боремся за независимость страны. Может быть, эти непристойные карточки пригодились бы русским. Всю свою жизнь я боролась против русских. Леннарт тоже. — Она улыбнулась грустной улыбкой и развела руками. — Но, конечно, русские забрали его в свои флот. А теперь он умер.

У меня было к ней множество вопросов. Я начал с журналистских.

— Значит, вы с Надей единомышленницы?

— Надя — демократка, — сказала она. — Я выросла в свободной Эстонии. Я видела, как пришли нацисты. Потом Красная Армия, потом КГБ. Я ушла в лес, к партизанам. Я медсестра. У партизан я извлекала из ран пули. Стреляла в русских. Тогда кровь кипела, шла война с оружием в руках... Молодость Нади пришлась на время, когда уже не было никаких пуль, только застывшая кровь, ночной стук в двери. Надиного отца и дядьев увезли в лагеря. Надя тоже ненавидит русских. Мы участвуем в одной и той же войне, только в разных сражениях. Леннарт тоже начинал учиться. Но он умер. — На ее глазах показались слезы и потекли по сетке морщинок. — Извините, — сказала она.

Она закрыла глаза ладонями. Потом снова подняла голову.

— Я плачу обо всех потерянных детях, — сказала она. — О вас тоже.

— Обо мне? — удивился я. — Почему?

— Отец Леннарта, — сказала она, — он и ваш отец...

В кухне громыхали кастрюли. За тонкими стенами бормотало радио. Значит, я приехал на велосипеде с судна, которое было моим домом, поднялся по лестнице вонючего бетонного здания и встретил совершенно незнакомую женщину, которая заявляет мне, что человек, которого я, может быть, убил, был моим единокровным братом. Вдруг стало очень тихо. Так в жизни не бывает.

Она продолжала:

— Поэтому Леннарт и плыл к вам в ту ночь, когда его убили. Он видел вас по телевизору. Расспрашивал о вас людей. Он знал, что вы честный человек. У него были неприятности. Ему нужна была помощь.

Вот как, подумал я. Кто-то знал, куда направился Леннарт. Кого ты спрашивал, Леннарт? Кто, кроме Дина, знал, что ты собираешься ко мне с этими фотографиями? Мэри знала. Мэри умерла. Говорил ли ты об этом на "Вильме" в ту ночь в Чатеме?

Но сейчас это были не самые важные для меня вопросы. А самых важных я не осмеливался задать.

Но все же я попытался. Я спросил:

— Это вы писали моей матери?

Вопрос повис в воздухе.

— Да, — наконец произнесла она.

— Зачем?

Она ухватилась за ручки кресла, как будто боялась, что ее унесет ветром.

— Из сочувствия, — ответила она. — Ваш отец говорил, что ей все равно. Я не могла в это поверить. Вот и написала письмо. Я думала, если ей не все равно, то она... ну, не успокоится, но... в общем, не знаю, что я думала.

— Вы писали, что он болен.

— Он очень скучал по вас, — сказала она. — Но не признавался в этом. Он не понимал людей, ваш отец. Только море, корабли. Я написала письмо, чтобы ему... стало получше. — Она пожала плечами, улыбнулась, и на ее щеках выступил целый лабиринт морщинок. — Кто знает, помогло ли это?

Матери действительно было все равно. Исчезнув, отец дал ей возможность жить спокойно, а ей только этого и надо было.

Где-то в глубине моего существа неистовствовал десятилетний мальчишка: "Ты забрала моего отца, а потом врала, чтобы он остался с тобой".

Она этого не заметила. Ее мысли были обращены к событиям, происходившим давно.

— У нас родился Леннарт. Позже Леннарт всегда интересовался отцом. Он хотел повидаться с вами, чтобы побольше узнать об отце. Но теперь, когда Надя все мне рассказала, я думаю, что он также хотел попросить у вас совета, что делать с фотографиями.

— Он, наверное, знал отца лучше меня, — сказал я. — Отец оставил нас, когда мне было десять.

Она развела руками. Потом сказала:

— Ваш отец оставил нас, когда Леннарту было два года.

Я вытаращил глаза.

— Шестнадцать лет назад?

Она посчитала на пальцах.