В этот момент мне на голову обрушился удар такой силы, что в глазах поплыли оранжевые пятна. И почему-то меня неудержимо понесло к воде. Я ковылял, зная, что там камни и что я непременно расшибусь о них, но ничего не мог с собой поделать. Наконец я упал плашмя, со всего размаха. Сзади послышалось тяжелое дыхание, грубый голос что-то проворчал. Затем последовал новый удар. Боль пронзила меня от шеи до ступней, лишив способности двигаться и сопротивляться. Я почувствовал, как чьи-то руки шарят в моих карманах, потом эти руки рванули меня вверх. Я стоял оглушенный, ослепший и ничего не видел, только чувствовал запах кожи, исходящий от этих рук. Потом меня куда-то повели, но я не понимал куда. Снова послышалось ворчанье, эти руки отпустили меня. Я упал. Что-то тяжелое сдавило мне голову. Шлем, мой мотоциклетный шлем! Кто-то напялил его мне и с силой вдавил мою голову в грязь. В отверстие шлема потекла грязная жижа, набиваясь в рот и нос, лишая меня возможности дышать. Я пытался повернуть голову, вздохнуть, но руки продолжали вдавливать мое лицо в грязь. Я чувствовал, что начинаю захлебываться. Остатки сознания приказывали мне бороться, сопротивляться, вырваться. "Дыши!" — кричало мне сознание. Но вместо воздуха в рот и нос набивалось все больше вонючей жижи, она попадала в горло и глубже... Вдруг что-то взорвалось в моей груди. Перед глазами на мгновение вспыхнул яркий красный свет.

И я провалился во тьму.

Глава 8

Вместо головы у меня была раскаленная стальная болванка, свисающая с грузоподъемника, она пылала и пульсировала. С каждым ударом пульса в горле клокотала боль. По моим ребрам колотили кузнечные молоты, они пытались ковать раскаленный металл, придать ему форму. Я этого больше не выдержу! Я хотел одного: чтобы подъемник отпустил пылающую болванку, сбросил ее в холодную воду.

Мысль о холодной воде была так соблазнительна, что у меня потекли слюни. Вкус у них был горький и противный.

Молот снова принялся за свое. Теперь он колотил ниже ребер. Воздух, который еще оставался у меня в легких, с силой устремился вверх и наружу. Вместе с ним выскочило что-то, имевшее вкус ила. На его место хлынул свежий воздух.

— Пошли, — сказал женский голос.

Я открыл рот, ощущая вкус гнилого дерева. Потом открыл глаза. Темно.

— Быстрее, — сказал голос. Чьи-то руки потянули меня за воротник.

Я с трудом поднялся на четвереньки, голова отвратительно моталась из стороны в сторону. Я отчаянно ловил ртом воздух. В конце пристани полыхало оранжевое пламя. Я знал, что это пристань, и знал, что оранжевое пламя — это страшная беда.

— Вставайте. — Руки оказались сильными. Я поднялся, ноги у меня заплетались. В воде отражались старые корабли, освещенные пляшущим пламенем.

Меня тащили по набережной. Где-то кричали люди. Ревели сирены. У женщины был решительный голос и светлые волосы, золотившиеся в отблесках огня. Прямой нос, круглый волевой подбородок. Она напомнила мне греческую статую.

Потом я оказался в машине. Двигатель ревел. Моя голова не держалась на плечах. Горизонт виделся мне как идеальная окружность, внутри которой бушевал вихрь. Я попал в вихрь, и меня стошнило, частично в окно. Я пытался просить извинения, но язык меня не слушался.

В машине было радио, настроенное на иностранную волну. Весь вечер казался длинным ужасным сном. Уличные огни рвали кроваво-красное небо на багровые и серебристые полосы. Меня снова стошнило. Дорога была извилистой, и на каждом повороте меня подбрасывало, хотя я и был пристегнут ремнем. Перед глазами у меня все еще стояла черная, металлическая вода и огромный оранжевый цветок, выросший из корабля в конце пристани. "Барбара Энн". Горела "Барбара Энн". Меня прошиб пот. Ох нет, подумал я. Ох, дьявол побери, нет. Я спросил:

— Она выбралась? — Шепотом, потому что в глотке у меня саднило от грязи.

Женщина, которая вела машину, сказала:

— Никто не выбрался.

Выговор ее был похож на американский, но не американский.

Мэри, подумал я. Мэри. Имя громыхало, как язык большого колокола.

Потом я отключился. Я, по всей видимости, заснул. Разбудили меня ее слова:

— У вас есть деньги?

Я вытащил кошелек и протянул ей, мои пальцы распухли, как сардельки, и онемели.

Во дворе гаража при флуоресцентных лампах возился парнишка в засаленном комбинезоне, мучнисто-белая физиономия была выпачкана черным машинным маслом. Блондинка совала ему деньги. На ней был синий жакет с прямыми квадратными плечами. Она забралась в машину. Слабый аромат духов пробился сквозь запах ила в моих ноздрях. Насколько мне было известно, я никогда в жизни ее не видел.

— Кто вы? — спросил я.

— Не важно, — ответила она, глядя на дорогу и демонстрируя мне профиль греческой статуи.

Тут я вырубился окончательно.