Читаем Кровавый передел полностью

Набрав номер, известный лишь мне и Господу нашему, я произнес фразу в иносказательной форме, чтобы никто не догадался, мол, бананы на подходе, загружайте их на тридцать третьем километре Кольца. В обеденный перерыв.

Меня поняли. Через час я был снят с обочины кольцевой дороги и загружен в автомобиль. Джип-танк. Как самый почетный гость столицы и её краснознаменной области.

Как говорят в таких случаях, встреча друзей была бурной и радостной. Никитин крутил баранку и все норовил съехать с полосы в кювет; генерал Орешко командовал парадом и надувал щеки; я матерился и отвечал на многочисленные вопросы: кто, как, зачем, в кого, откуда, отчего, почему, какой ещё контрольный звонок?

— А вот такой, е'бездельники! — отвечал я. — Нельзя было Гунченко заставить скулить?[171]

— Не успели, — развел руками генерал. — Побежал, пришлось скотину освежевать.[172]

— Тьфу ты, работнички плаща и кинжала…

— Ну, ладно, Саша, вывернулся… — И Орешко остался с открытым ртом. Погоди-погоди, а где Резо-то?

— А я давно хотел спросить, где? — вмешался Никитин.

— Где-где?! В п…де! — отвечал я истинную правду.

— Где-где?

Пришлось рассказывать о домике-посте на три тысячи восемьсот двадцать пятом километре железнодорожной трассы Москва-Владивосток, в котором наш друг, по всей видимости, кует маленькое подобие себя. Рассказ мой был без некоторых частных подробностей. Например, как мы с Резо, чавкающие колбасой, были взяты в полон кустодиевским вертухаем по имени Фрося.

Затем я вручил генералу Орешко дискеты, выразив слабую надежду, что эти заминированные заряды помогут очистить от скверны нашу землю.

— Не надо красивых слов, Саша, — предупредил генерал. — Разберемся.

— Знаю я ваши разборки, — махнул я рукой. — Как в бане, друг другу спинки мылите…

— Если б только спинки, — хохотнул Никитин.

— Рули прямо, водило, — огрызнулся Орешко. — Что вы знаете о полетах в высших сферах?

— Ни хрена, — признался я. — Но догадываемся, что сифон[173] гуляет в высших сферах.

— Ничего, Алекс. Вылечим. Огнем и железом. Всему свое время.

— Ну-ну, — не поверил я. — Так уже лечили огнем и мечом. Толку-то?

— Ничего-ничего. Всему свое время, — повторил генерал Орешко. И добавил: — Спасибо за службу.

— Пожалуйста, — буркнул я.

Всему свое время. Формулировочка удобная. Светлых времен можно ждать до скончания века. Этих самых гнид, курв и ублюдков.

И я бы согласился ждать естественной кончины всей этой нечисти. Да вот беда — размножается она скоро, плодя себе подобных. Гнида порождает гниду, но ещё более агрессивную, курва — курву, ещё более жадную и ненасытную, ублюдки — ублюдков, ещё более мерзких. Увы, на нашей почве, удобренной кровью и пеплом, все эти гнилостные процессы происходят ударными темпами. Трупные злаки прорастают на поле нашей жизни. И выход только один — косить их под корень. Без выходных. И праздников.

— Ну, ты чего, брат, нос повесил? — хлопнул меня по плечу Орешко. Еще покуролесим. Обещаю.

— Покуролесим? — с сомнением хмыкнул я.

Мы помолчали. Кружили поля, весенняя изумрудная дымка висела над ними.

— Ну ты, Саня, того… Не очень, — сказал Орешко. — Мутные времена, да, но и веселые. Никакого застоя в чреслах и членах, — и заговорщически подмигнул.

— В чем дело? — насторожился я. — Интригуешь, начальник?

— Кто-то хотел в стольный град Париж?

— Хотел и хочу.

— Там, брат, смажа.

— И кто кого?

— Хлопнули Кулешова, тебе известного. А вот кто? Я бы на тебя, Алекс, погрешил, да у тебя алиби, — хохотнул довольно мой боевой товарищ.

— А у вас алиби?

— Ты что? Нам-то зачем? Упаси Боже!

— А какие детали?

— Официальная версия: неосторожное обращение с электроприборами. Не в ту, значит, розетку дипломат тиснул свой прибор.

— А не работа ли это нашей общей знакомой? — спросил я.

— Кого это?

— Хакера, мать его так!

— Ты что, Александр? — укоризненно посмотрел на меня генерал в ефрейторском звании. — Аня? Ей-то зачем?

— Ну, разлюбила своего бывшего мужа, — солгал я. — До полного отвращения к нему.

— Иди ты к черту! — гаркнул Орешко. — Я её знаю.

— Женщин никто не знает, — отвечал я с философской невозмутимостью. И подвел итог: — Как я понимаю, Париж опять в мираже. Для меня.

— Пожалуйста! — нервно вскричал генерал. — Можно и в Париж. И в Рио. И на Канарские острова. Куда хочешь?

— Нет, лучше в свою родную деревеньку. В глушь, — успокоил я товарища.

— И то верно, — облегченно вздохнул государственный чин. — На хрена нам Эйфелевый штырек? У нас свой есть… Это я про Останкинскую иголочку…

— Существенное замечание, — буркнул я.

Между тем мы подъезжали к аэропорту. Напряженный самолетный гул снова манил в небесную глубину. Нет, на сей раз вылет для меня откладывался. Меня ждала автостарушка, заржавевшая вконец на стоянке. И полет на ней к родным стожкам.

Обсудив ещё некоторые несущественные вопросы, мы стали прощаться. Я напомнил о Резо. Дня через три его можно будет эвакуировать из любвеобильных объятий железнодорожной девы. Мне пообещали, что операция пройдет тактично и аккуратно. Женщины — наше богатство, как лес, газ, нефть, золото и алмазы. Их надо беречь, женщин.