Однако никаких признаков погони не было. Мерсийцы нам не грозили, поэтому мы устроились вокруг костров, распевая песни и доедая припасы, захваченные в крепости короля Кенвульфа. Свежий восточный ветерок принес ночную прохладу. Я сидел со своими друзьями — Свейном, Бьярни, Бьорном, Флоки Черным, Брамом, Улафом, Хаконом и другими — и глядел на едва светящиеся угли умирающего костра. На ветке березы висели три пустых бурдюка. Эль, которым они были наполнены совсем недавно, теперь раздувал наши животы. Еще два бурдюка продолжали ходить по лагерю, но почти все воины уже спали, укрывшись плащами и промасленными шкурами.

— Я хорошо помню свой первый браслет, Ворон, — сказал Улаф, закрыл глаза, картинно выпятил грудь и громко рыгнул.

Только у Сигурда и Брама серебряных браслетов на руках было больше, чем у него.

— Я получил его за то, что убил вепря вот этим, — заплетающимся языком продолжал Улаф, вытаскивая нож с рукояткой из оленьего рога. — Одним только этим. Я тогда был еще моложе, чем ты сейчас, Ворон, — добавил он и тряхнул головой, отяжелевшей от хмеля. — Гораздо моложе.

Брам рубанул рукой воздух, потом с укором помахал пальцем и сказал:

— Ха! Твой брат всадил в зверя две стрелы, Улаф. Это произошло еще до того, как ты его унюхал. Я хорошо помню.

— Да они его только еще больше разозлили! Впрочем, что ты можешь об этом знать? Ты тогда наверняка набрался эля и валялся в постели с какой-нибудь шлюхой, — пробормотал Улаф, забывая о том, что Брам в те времена тоже был еще мальчишкой. — Проклятье!.. Самый вкусный вепрь, какого я только пробовал. — Он потрепал меня по голове и снова рыгнул.

— Когда-нибудь у меня будет столько же браслетов, сколько у тебя, Улаф, — сказал я, проводя пальцем по толстой серебряной змее, ставшей частью моего тела.

— Может, и будет, парень, — ответил Улаф, почесывая густую бороду, и кивнул на Сигурда, храпевшего неподалеку. — Наш ярл — самый щедрый из тех, кто выводил дракары в море. Держись Сигурда, Ворон, и ты получишь свои браслеты.

— Да, если только ты ничего не имеешь против того, чтобы наступать на чужие внутренности, — с усмешкой вставил Бьярни. — Сигурд сделал всех нас богатыми.

— Да, скоро мы станем далеко не самыми бедными мертвецами, — пробормотал Глум и махнул обрубком, затянутым в кожу.

— Следи за своим языком! — рявкнул Свейн Рыжий. — Иначе скоро тебе придется пользоваться ногами, чтобы подбирать выбитые зубы!

Торгильс, родственник Глума, поднялся на ноги и выхватил меч. Свейн тоже встал и жестом предложил ему напасть первым. Другой родич Глума, верзила по имени Торлейк, вскочил, схватил Торгильса за правую руку, сжимающую меч, и опустил ее. Кормчий «Лосиного фьорда» сидел и сверкал глазами на Свейна.

— Довольно, кузен, — сказал Торлейк и махнул Свейну, чтобы тот тоже отступил назад.

— Спрячьте свои проклятые мечи, пока я не содрал с ваших задниц шкуру, пропитанную элем, кровожадные сучьи дети! — проворчал Улаф.

Спящие, в том числе и Сигурд, зашевелились. Моя рука потянулась к рукоятке меча. В душе я жаждал хаоса, обнаженных клинков и выплеснувшейся ярости, ненавидел Глума за то, что он сделал с Эльхстаном. Но Улаф загасил искры до того, как они успели разгореться. Норвежцы снова уселись вокруг костров, ощетинившиеся, но подавленные элем, залитым в желудки.

Маугер ухмылялся. Он, конечно же, наслаждался мыслью о том, что язычники были готовы проливать кровь друг друга. Веохстан тоже пристально наблюдал за происходящим, но его лицо оставалось непроницаемым. Кинетрит спала, подложив руку под голову. Ее светлые волосы рассыпались по лицу и ниспадали на грудь. Вид девушки усмирил жажду крови, бушующую у меня в груди. Веохстан заснул, а я долго наблюдал за игрой света на лице Кинетрит.

Наконец и я закрыл глаза. Мой сон был наполнен смертью.

Глава двенадцатая

Говорят, самой темной ночь бывает в последний предрассветный час. Именно тогда Глум напал на меня. Я проснулся и обнаружил лезвие, приставленное к горлу. Сопротивляться было нельзя еще и потому, что Торгильс держал нож под подбородком Кинетрит. Торлейк стоял чуть в стороне в тени, охраняя Веохстана и отца Эгфрита. Прежде чем я успел прогнать из глаз сон и эль, мои руки были связаны. Я шел, переступая через храпящих людей, а Глум подгонял меня ножом. Я поднял взгляд на насыпь в надежде на то, что часовые обязательно услышат нас, но затем вспомнил, что Глум и его родичи сами вызвались дежурить в предрассветную смену, и поежился. Подлые собаки хорошо все просчитали.

— Если хоть пикнешь, то я оставлю твой труп волкам, — прошипел Глум и врезал мне между лопаток рукояткой меча.