Читаем Кровавые лепестки полностью

— Видите ли, все это произошло не случайно. Его слова посреди этой провонявшей духами мерзости после пяти лет ссылки и скитаний как-то странно взбудоражили меня. «Устами младенцев… — сказал господь». И эти слова прозвучали вслед за нелегкой исповедью падшей женщины. Я убежден теперь, что слово господне настигает нас нежданно-негаданно и отнюдь не там, где мы хотели бы его услышать. То же самое говорили Айронмангер, моя мать, жена, но никогда раньше во мне не возникало отклика. Новая земля. Другой мир. Я повторял эти слова про себя на все лады, они звенели у меня в сердце. С тех пор тенгета не лезла в горло. Организм требовал ее в силу пятилетней привычки, но душа противилась. В основе того, что выпало на долю Ванджи, лежала бессмысленная несправедливость. Я теперь все знал про Ванджу… Учительство мне вконец опостылело: мог ли я готовить детей к вступлению в мир, который сам отвергал? Отвергал, ибо он насквозь порочен и неразумен! Как объяснить, отчего на смену Айронмангеру пришел Кембридж Фродшем, а место Фродшема занял Чуи? Почему Чуи стал хозяином фабрики в Илмороге, почему он сделался одним из клиентов Ванджи, почему торгует пивом, рекламируя его с помощью придуманного мною лозунга? Как могло случиться, что Ванджа сбежала от Кимерии для того лишь, чтобы теперь достаться ему, упасть в его объятия? Это какой-то рок. Теперь и он ее клиент. А Мзиго?.. А Карега?.. А гибель моего Илморога?.. Я не находил всему этому никакого объяснения. Абдулла сражался за независимость, а теперь сбывает туристам апельсины и овчины и хлещет тенгету, чтобы не вспоминать, как снесли его лавку. Да, все бессмысленно! Образование. Работа. Моя жизнь. Сплошные неудачи. Я просто несчастный случай, ошибка, я обречен на роль зеваки, глазеющего на происходящее из окна небоскреба. Я стал ходить в церковь. Англиканский собор в Новом Илмороге был воздвигнут на пожертвования кенийских христиан и зарубежных религиозных организаций. Внушительное здание, в двух шагах от сожженного, но некогда гордого обиталища Мвати Ва Муго, на месте которого теперь, как вам известно, археологический музей. Преподобный Джеррод Браун был главой и духовным пастырем этого неоангликанского прихода в Илмороге. У входа в храм всегда было множество машин: самые разные заграничные марки. Я слушал заранее написанные проповеди, порицавшие пристрастие к спиртному, участившиеся разводы, бесшабашных водителей, нерадивых прихожан, повинных в грехах вольных и невольных. В этих проповедях все осталось неизменным — слово в ело-во, только вот вместо «король» теперь говорили «президент». Я собрался было подойти к преподобному Брауну и объявить: я такой-то, сын такого-то; однажды я пришел к вам за куском хлеба, и вы прогнали меня. Теперь я не прошу у вас земной пищи, я сгораю в геенне огненной — помогите мне! Но, памятуя о том, что я испытал в его доме в Блю Хиллс, я решил, что он, должно быть, столь же скуп и на пищу духовную. Все же я по-прежнему ходил в церковь. Меня одолевало чувство вины, словно и я внес свою ленту в грехопадение Ванджи и во все мирские пороки. Я испытывал неодолимую жажду всепрощения и даже написал жене: склоняюсь, мол, к тому, что ты была права и путь твой верен. Так иди же по нему до конца. Но письмо не отправил, порвал. Иногда я выходил с Абдуллой к трансафриканской автостраде, смотрел, как он предлагает проезжающим апельсины, грибы и овчины. Несчастный калека. Ванджа однажды сказала, что и мы все такие же, как Абдулла, только у нас не ноги увечные, а души.

Потом до нас долетела страшная весть: адвоката убили! Его схватили в большом отеле, отвезли в Блю Хиллс, пристрелили и бросили на съедение гиенам.

Карега, Ванджа, Абдулла, Нжугуна и я сошлись тогда снова вместе после долгого перерыва. Мы не сговаривались: так случилось, что все оказались под железной крышей дома Нжугуны. Его жена подала нам молоко, но никто к нему не притронулся. Говорили обо всем, старательно избегая гибели адвоката. И только Нжугуна нарушил табу. Казалось, слова против воли сорвались с его уст:

— Надо же, это случилось на той самой тропе, по которой мы шли тогда в столицу.