Читаем Кровавые лепестки полностью

Мунира склонился над столом, заглядывая в исписанные им листы. Какое именно место привлекло внимание следователя? Проведя девять дней в изоляции, узник даже обрадовался вызову на допрос.

— «Другой мир, новый мир», да? — уточнил Мунира, вновь опускаясь на жесткую скамью.

Он поглядел на следователя с сочувствием: лицо полицейского было закрыто плотной маской невежества. Представлявшиеся Мунире спасительное милосердие, всепрощение, которые Мунира полагал непреложными в человеке, были совершенно чужды его собеседнику.

— Именно, — подтвердил следователь с выражением равнодушия и Снисходительной скуки в глазах. — Какой смысл вы вкладывали в эти слова в ту самую ночь?

Мунира задумался, тотчас воскресив в памяти залитую голубым светом гостиную Ванджи в тот вечер, два года назад, когда неожиданно вернулся Карега. Вспомнил саму Ванджу, всю усыпанную драгоценностями и в прозрачном платье; теперь она так далека и все же имеет над ним демоническую, пагубную власть. Казалось, стоит ей шелохнуться, и тут же рухнут все его оборонительные сооружения — такие хрупкие и ненадежные. «Это я, это я, о господи», — услышал он в себе голос, придавший уверенности и сил, чтобы противостоять полицейскому. Шел десятый день его заключения в следственной тюрьме. Мунира, хоть и опасался слегка второй встречи со следователем, по временам лихорадочно мечтал о ней, как об избавлении. Но хотелось бы оттянуть решающую схватку. После обычной утренней каши в эмалированной миске его не заперли, как было заведено, в камере и не выпустили в тюремный двор на прогулку. Вместо этого тюремщик отвел его в закуток с голыми стенами и пустым столом, который здесь назывался кабинетом. Мунира заикнулся было, что еще не дописал своих показаний, но заикнулся вяло, потому что уже изрядно от всего устал. Инспектор Годфри пропустил мимо ушей его возражения и приступил к допросу, небрежно листая исписанные Мунирой в камере листы.

— Э… этот вот новый мир… вы постоянно на него ссылаетесь… что он означает?

Мунира изо всех сил старался. Самому-то все было яснее ясного, но вот поведать другим о бывшем ему видении не мог. И на сей раз с нарастающим отчаянием он сознавал, сколь непосильна для него эта задача: убедить человека, отправляющего продажные законы растленного мира, в настоятельной необходимости высшего суда, чистых, вечных, абсолютных и непреложных законов. Как же так: мудрейшие умы нынешнего царства не видят того, что открыто даже несмышленышу? В глубине его души зазвучал гимн, изменивший все представления о жизни и саму жизнь:

Ему захотелось громко затянуть гимн, но вместо этого, к своему удивлению, он спокойным, ровным голосом принялся связно рассказывать о своей вновь обретенной земле.