Читаем Кровавые легенды. Русь полностью

Первые тени пролегли меж ними, когда Ксения родила, сидела в декрете, и оказалось, что денег, которые Петр зарабатывал на выступлениях по барам и клубам, слишком мало. Родители, конечно, помогали дочери, но Ксении неловко было принимать помощь от них, ведь с самого начала отец был против ее брака с Петром, а мать, как всегда, поддерживала мужа. Отец, начальник Московской таможни по работе с кадрами, уверял, что Петр утащит ее на дно, и потом, когда помогал дочери деньгами, делал это с видом самодовольного пророка, чьи дурные предсказания сбылись в точности. Ксению это просто бесило. Она разрывалась между любовью и презрением к отцу, который теперь казался ей отвратительной разжиревшей свиньей, отвоевавшей себе место у корыта.

Ксения, несмотря ни на что, любила своего мужа. Да, он был неудачником, но это еще как посмотреть, из какого угла! Он никогда не гонялся за деньгами, и те платили взаимностью: просто не липли к нему, скользили мимо, а он равнодушно провожал взглядом упущенные возможности. Зато был человеком – настоящим человеком, который чувства ставит выше денег, выше выгод. У него глаза лучились солнцем – будто среди черных туч пробивается свет. И жизнь для него была не лестницей к успеху, по которой надо карабкаться до самой смерти, расталкивая и сбрасывая всех, кто попадется на пути, а долиной, по которой можно идти с любимым человеком, рука в руке.

Он так и говорил Ксене:

– Жизнь – долина среди гор. Пройдешь по ней – и попадешь в сказочный, волшебный город. А будешь в горы лезть – взберешься на вершины, и что? И ничего. Замерзнешь там, на пике, в одиночестве. На вершине место только для одного, вдвоем там не устоять, а в городе, там, за долиной, для каждого найдется место.

Его жизненная философия, наивная и романтичная, с почти детской концепцией сказочного города, завораживала Ксению. Сама она выросла в обеспеченной семье, где главной добродетелью было сытое самодовольство удачливого дельца, который все сумел рассчитать, предусмотреть и обстряпать. Домашняя атмосфера отравляла ее, и Ксения с наслаждением дышала тем воздухом, который окружал Петра, в его мире воздух был чист и свеж.

Но при этом семья все-таки жила на ее деньги, а не на его, и это подтачивало Ксению: ей все казалось, что Петр чувствует рядом с ней свою неполноценность, старается, конечно, не подать виду, но втайне мучается этим.

Она старалась уловить на дне его глаз тени тех мучений, и порой ей чудилось, что видит там что-то, глубоко спрятанное, ползучее, в чем Петр никогда не признается даже себе самому.

Она искренне хотела быть ему верной, преданной женой, надежной подругой, с которой можно пройти через любые трудности. Но боялась, что в глубине души она – не такая, что она старается быть такой изо всех сил, но уже тот факт, что приходится напрягать силы, говорит, что все-таки она притворщица, человек из другого мира, ходящий по чужим следам на чужой земле среди чужаков. I’m a spy in the house of love, – как пелось в одной старой песне, из числа любимых у Петра: «Я шпион в доме любви».

А потом змея приползла к самому сердцу и впилась в него зубами. Ксения начала подозревать Петра в измене. Сначала это были призрачные контуры, легкие намеки, тающие отпечатки; затем фрагменты подозрений стали складываться в мозаику, картина выстраивалась, обрисовывался образ; наконец, Ксения увидела ее, когда сама побывала на одном из выступлений Петра. Там были две сестры-близняшки – высокие, смуглые, по-кошачьи гибкие, и одна из них, кажется, была его любовницей. Уверенности не было, но подозрения грызли Ксению, прочертили всю душу извилистыми бороздами, которые постепенно заполняла черная вязкая ревность.

Вокруг музыкантов всегда вертятся какие-то бабы, живущие в бесконечном трансе, на волнах ритма, липнущие, неотвязные, и эта тварь была из таких. Ксения так и думала про нее: «тварь», хотя ни в чем уверена не была.

«Может, это все дурное наваждение?» – приходила мысль, но подозрения камнем тянули на дно, и вырваться из притяжения дна не хватало сил.

Однажды пришло озарение: спокойная, ясная мысль о том, что нет и не было у Петра никакой любовницы, что каждый факт, якобы свидетельствовавший о том, – просто оптический обман, аберрация из-за смещения угла зрения, из-за мысленного вывиха, но верни только мысль на место, измени угол и точку – и все тут же приобретет иной смысл, поменяются оттенки, развеются намеки, исчезнут скверные догадки. Она сама виновата во всем. Ее тайное недовольство мужем-неудачником, которое она подавляла, вылезло в другом месте и начало очернять Петра в ее глазах.