Читаем Кровавые легенды. Русь полностью

Куган стоял дальше всех от прибора, и это его устраивало: над ящиком нависал Захар Левидов, большой, жилистый, с руками, сплошь покрытыми замысловатыми татуировками. Его товарищ по водолазной школе. После того злосчастного погружения они так и не объяснились. Как на это решиться, Куган не знал. Да и о чем говорить наперво? О пережатом шланге? О том, что ничего не было… тогда, на набережной, когда Настя Левидова сама остановила Кугана, видно, хотела выговориться. Тараторила о скорой радости материнства, хотя по ее фигуре заметно не было. Куган хлопал глазами и заколдованно косился на темные, спадающие до талии волосы девушки: как бы они повели себя под водой?

Куган покосился на Левидова (тот сворачивал папиросу), незаметно вздохнул и, глядя на уходящий под воду плетеный трос, стал думать о своих питомцах. Позавтракали они хорошо, на обед Гальченко, благодушный увалень-кок, варганил щи и пирожки с луком, но хорошо бы побаловать малышей сухопутным лакомством: раздобыть жучков-червячков.

Стоящий рядом с Куганом молоденький водолаз Васька Клест мурлыкал под нос «Залив Донегал», часто исполняемый на гитаре старшиной Агеевым:

– Бурно плещут волны – страшен Донегал. Много рифов в море и подводных скал…

Песня рассказывала о бунте на ирландском корабле. Из разговора в кубрике, куда в последнее время Куган наведывался редко, он узнал, что песня положена на стихи Есенина. Поэта было безумно жаль, такой молодой и талантливый, а оно вон как вышло…

Клеста считали невезучим. Как ни спустится на грунт – или найдет не то, что ищут, или вовсе ничего не найдет. Другие водолазы ходили после него – удача, а он все мимо. Только дорогу показывает. Невезучий, как есть. Товарищи шутили, что Клест не нашел бы и «Черного принца», даже шагая по сундукам с золотом.

– Глянь!

Стрелка дернулась. Пронзительно забренчал на всю палубу электрический звонок: медный хвост задел какую-то железяку.

Агеев поднялся с канатной бухты и, выпрямившись струной, вслушивался в протяжный «дзинь». В дверях камбуза замаячила белоколпачная голова Гальченко.

– Стоп машина! – скомандовал в переговорную трубу капитан «Луфаря». – Отдать якорь!

Звонок гремел уверенно, перекрикивал машины баркаса. Зацепили что-то крупное. Может, на этот раз повезло! Но Кугана проняло. Внезапная тревога отличалась от привычного волнения, которое появлялось каждый раз, когда на дне находили затонувшее судно или корабль. Куган терял покой, становился нетерпелив: скорее бы поднять наверх.

Сейчас было иначе. Недоброе предчувствие скрутило кишки.

– Двадцать семь метров! – доложил вахтенный по меткам лотлиня.

Команда собралась на палубе. На солнечный свет поднялся даже кочегар с черным от угольной пыли лицом – вылитый черт.

– Лодку нашли, – сказал боцман. – «Кашалота» или «Кита».

– Спор? – предложил машинист, вытирая широкие ладони о промасленную спецовку. – Ставлю на «Карася» и «Судака».

– Мельчишь, – усмехнулся водолазный инструктор Моцак. – Рыбешка против китообразных.

– А моя рыбешка проворней, – подмигнул машинист. – Ну что, спор?

– Идет! – Боцман снял фуражку и протер лысину.

– На что?

– На спичечницу твою серебряную! В комплект к моему портсигару.

– Дело! Только комплект я соберу. Был твой портсигар, а станет мой.

Ударили по рукам.

Из-за приличной глубины «Луфарь» стал на плавучий якорь. В неподвижный воздух выкинули флаг – красный, черный, желтый, синий треугольники, – предупреждающий о спуске под воду.

– Водолаз Куган, одеться! – распорядился Моцак.

– Есть! – ответил Куган и пошел в рубку.

Водолазные рубахи напоминали кожу трупов, грязно-зеленые оболочки, из которых достали и выскребли все лишнее. Старые, ободранные, заплатанные, они висели на плечевых распялинах и пахли морем (новая же прозодежда первое время остро пахла каучуком).

В рубку юркнул водолазный врач. Он бегло осмотрел водолаза, позаглядывал в уши – как там барабанные перепонки, затем присел на ящик подводного освещения и дал добро. Куган натянул шерстяное белье, чулки и феску. Взял рубаху и вышел из рубки на палубу.

Качальщики уже перенесли к трапу грузы, калоши, манишку, шлем, сигнал. Водолазы Клест и Пшеницкий крепили к помпе резиновый шланг.

– Куган! В рубаху!

– Есть!

Куган сел к борту, сунул ноги в воротник костюма и натянул до пояса его брючную часть. Поднялся. Ему подали зеленый обмылок и ведро с водой, и Куган старательно намылил кисти рук.

– Подсоби, – сказал он товарищам.

Качальщики и водолазы в восемь рук растянули упругий фланец воротника, вздели кверху, и Куган, руки по швам, оказался в рубахе. Протолкнул намыленные руки в рукава, поерзал, поизвивался, обвыкая в резиновой шкуре. Да куда там: был стройным и ловким – стал бесформенным и неповоротливым.

– Сигнал! – рявкнул Моцак.

– Есть!

На сигнале стоял Пшеницкий. Он окольцевал Кугана по талии ходовым концом пенькового троса, продев его через отверстие нагрудного груза.

– На калоши!

– Есть!

Ему надели и застегнули ботинки. Приладили к поясному ремню медный футляр с водолазным ножом.

– Манишку!

– Есть!

Опустили на плечи манишку.