Пани Весела выкрутила запястье – и нос, попавший в капкан безжалостных пальцев. Илья вскрикнул. От резкой боли слезы выступили на глазах, размыв наплывающую физиономию старухи. Илья инстинктивно схватился за предплечье пани Веселы, затряс его, пытаясь избавить свой нос от чертовых клешней. Пани Весела подалась вперед и прошептала Илье на ухо:

– Думал заменить меня, щенок? Я – вместилище Одноглазого Бога! Я – его любимая тварь! Я ем его плесень! У нас есть отмычки ко всем замкам, и к твоему тоже.

Пальцы сжались сильнее. Илья замычал, словно передразнивал недавнее мычание пани Веселы. Ничего не соображая, ослепленный болью, он нащупал лицо старухи, уперся в него ладонью и оттолкнул от себя. Что-то стукнулось о стенку – возможно, затылок почтальонши. Пальцы разжались, отпуская Илью. Он свалился на пол и пополз по плитке, орудуя локтями. Дверцы кабинки захлопнулись, грохнув, затем распахнулись, старуха сидела у унитаза, запрокинув голову, открыв рот и высунув язык. Дверцы врезались в кафель, снова захлопнулись и снова распахнулись. Старуха стояла за ними в полный рост, сжав кулаки и неестественно вывернув шею. Слюна текла из перекошенного рта, черные глаза блестели лихорадочно и… ликующе.

И зубы… зубы светились…

– Прекратите! – взмолился Илья.

Пани Весела шагнула вперед, неуклюже, как голем из пражской легенды. Лампы погасли, погружая туалет во тьму. Илья закрыл рукой нос. Раздались шорох, шлепанье, помещение искажало звук, казалось, пани Весела ходит по потолку. Свет вспыхнул, Илья вскочил на ноги, готовый, если надо, уложить безумную старуху физиономией в пол. Но в пределах видимости не было безумных старух. Словно Илье все померещилось.

– Вы где?

Пани Весела прыгнула ему на спину. Пальцы граблями прошлись по щеке Ильи. Будь на них длинные ногти, щека превратилась бы в лохмотья. Второй рукой пани Весела вцепилась Илье в ворот и повисла на закорках, истерично дергаясь. Илья развернулся вместе с наездницей. В зеркале мелькнули его ошалевшее лицо и харя, маячащая за плечом, – то ли расплавленная маска из крэйвеновского «Крика», то ли косплей на мунковский «Крик», но никак не пожилая женщина, разносящая людям письма и посылки.

– Пожалуйста, хватит!

Илья заметался по туалету. Почувствовал влажное прикосновение к основанию шеи. Будто не губы…

«Она что, целует меня?»

…а мясистое кольцо. Он не выдержал и бросил себя на стену. Спина пани Веселы врезалась в кафель, воздух со свистом вышел из старческих легких. Пани Весела соскользнула на плитку, а Илья рванул к выходу и едва не расшиб лоб о мужчину, возникшего на пороге.

– Что тут происходит? – строго спросил мужчина. Илья опознал штатного водителя.

– Она на меня напала! – Лишь произнеся эту фразу, Илья начал понимать, в какой абсурдной ситуации оказался.

– Иисусе! – Пани Влчкова из отдела кадров оттиснула водителя и вломилась в туалет, а Илья согнулся пополам, уперся кулаками в колени и ждал, когда распадающийся мир склеится обратно. Больше всего он переживал о том, что старуха при ударе могла повредить ребра.

– Как вы? – полчаса спустя спросила пани Моравцева.

Илья сидел в «пещере» шестого взвода. Нос, осмотренный врачом, почти не болел. Скорая увезла старуху в больницу. Покинув туалет, она угомонилась, смирно лежала на носилках, рассматривая потолочную плесень. Будто и не пыталась оторвать молодому коллеге шнобель.

– Все в порядке, – соврал Илья.

– Старость, – произнесла Моравцева задумчиво и вздохнула. – Это наша вина. Мы должны были заметить перемены в поведении пани Веселы. Особенно я. Ведь у моей мамы деменция.

Илью подмывало спросить, кидается ли мама Моравцевой на людей в туалетах и светятся ли у нее зубы. Перед глазами стояло деформированное лицо старухи, черные, блестящие, как хитин жуков, глаза. Деменция? Выяснилось, она делает стариков ужасно проворными.

– Пани Моравцева говорила что-то про замену. Что я хочу ее заменить. И… – Илья напряг память. – Про Одноглазого Бога.

– Она не контролировала себя, – мягко сказала Моравцева. – Ее мозг затуманился. Забудьте, Илья. Идите домой.

– Я не закончил работу.

– Я заполню «уделаки» за вас. – Моравцева погладила Илью по плечу. – Завтра посмеемся над этой историей, вот увидите.

Илья подумал, что здесь не принято смеяться, но вслух ничего не сказал. А вечером пан Вейгел, домовладелец, сообщил ему о смерти старухи. Правда, совсем другой старухи: пани Леффмановой со второго этажа.

<p>16</p>

– В смысле – как тебе быть? – поразилась Леся. – Увольняться к чертовой матери!

– Не знаю… – вздохнул Илья, подавая на стол тарелку с сыром, ветчиной и орехами, благодарный подруге, что та приехала, как только он позвонил. Сегодня одиночество казалось непосильной ношей.

– Обязательно узнай, – парировала Леся. – Давай сначала. У вас потолок порос плесенью, а это явная антисанитария и провокатор онкологических заболеваний. Ты постоянно голодный, и у тебя уже галлюцинации от усталости. На тебя напала старуха!

Илья потрогал нос, морщась от неприятных воспоминаний.

– Чего ты ждешь, Саюнов? Чтоб тебе снова сломали ребро?

– Это жестоко.