Читаем Кровь звезд полностью

Толпа исчезла, улицы опустели. Посреди дороги лежала полуобнаженная женщина, уткнувшаяся щекой в кучу нечистот. Одна нога ее замерла в движении танцовщицы.

— Но она дышит! — воскликнул Конрад. — Ей необходима помощь!

Он устремился к ней. Фамагуст с неожиданной силой вцепился в его запястье.

— Бесполезно, — сказал он. — Она мертва. Это холера.

Это была холера.

Пустынные улицы, глинобитные лачуги, откуда доносятся стоны. Перед мечетями семьи кочевников ожидали, когда вынесут их умерших родственников. Некоторые прибыли из очень далеких мест. Они держали кули с финиками и мешки, набитые арбузами, которыми они делились между собой, так как общительность находится у араба в крови. По ночам все спали, положив головы на камень, среди крыс и отбросов.

Мертвые тоже спали, их посиневшие тела лежали вдоль стен под мешками, которые служили им саваном. То тут, то там под арками были видны груды смешавшихся конечностей: трупов неизвестных, за которыми должна прийти тележка. Некоторые из них вдруг шевелились, и люди не знали, то ли это живые борются среди трупов, то ли это мертвецы, чьи напряженные мускулы расслабляются.

На земле стоял страшный запах.

Конрад прислонил горячий лоб к стене. Итак, вот он — ее след! Ароматам Сиона она предпочла запах ладана! Она находилась тут; она несла с собой безумство, резню и заразу! Он не пошел бы дальше, если бы Меркуриус (чей тюрбан совершающего хаджж мусульманина творил чудеса: старики падали ниц перед ним, а матери подносили ему для благословения новорожденных) не споткнулся о кого-то, стоявшего на коленях у груды мертвецов. Это был очень старый служитель культа с голубыми глазами, наполненными слезами, который — неслыханное дело в этом Баодаде неверных — носил одежду монаха и крохотные сандалии из пальмовых листьев.

— Брат Бертхольд Шварц! — воскликнул епископ, раскрыв объятия.

— Господин Меркуриус! — как эхо, ответил тот.

Они крепко обнялись.

— Сколько лет! — бормотал отшельник. — И вот вы в Баодаде! Каким недобрым… нет, я хочу сказать, каким добрым ветром вас сюда занесло? Да, на нас обрушилась холера. Заметьте, что мы переживаем ее каждый год, но сегодня она особенно свирепствует! Согласно официальным данным, более сотни умирают за день, а на самом деле больше тысячи… Да смилуется Бог над нами! Я не всесилен, ведь так? Я бегаю по городу… Даю умирающим глоток воды. Иногда мне везет, и я нахожу несчастного, еще живого, которого собираются отправить в костер… Но они умирают… все умирают…

— Но что вы делаете в Баодаде? — воскликнул Меркуриус. — Вы, которого я знал в Сент-Гилдас-сюр-Мозель как процветающего настоятеля монастыря? Вы, наверное, сменили религию?

— Пусть Тау сохранит меня! Нет, меня просто выгнал аббат, который испугался простейшего опыта по алхимии… он едва не поколебал стены его монастыря! Меня нигде не хотели принимать. И тогда…

— Вы перешли на сторону врага?

— Не совсем так, — утверждал меньший брат. — Я отправился в этот край проповедовать евангелие.

— И кого-нибудь обратили в веру Христову?

Монах имел сокрушенный вид:

— По правде говоря, еще никого. Я нахожусь здесь только десять лет. Эти неверные — славные люди, когда на них не давят религиозные вопросы. Я капеллан на галерах, а также алхимик халифа.

— Понимаю, — сказал де Фамагуст. — Я хорошо знал, что эту встречу может послать лишь провидение. Принцессу Зубейду вы знаете?

Брат Бертхольд поклонился:

— Эта почтенная принцесса занимается моими несчастными…

— Хорошо, — сказал Меркуриус. — Вы проведете нас к этой госпоже… Говорят, что эта ночь будет кошмарной.

Они долго шли среди посиневших тел. В водах Тигра отражались звезды. Повозка, в которую складывали трупы умерших, остановилась под арками, и голые негры засуетились, как демоны в лучах факелов. Они цепляли трупы крюками и складывали их, как сухие поленья. Когда у женщин колыхались груди, могильщики разражались громким смехом. Анти-Земля была подобна Земле.

В глухой час этой заполненной дымом ночи Меркуриус успел объяснить Конраду, что он познакомился с братом Бертхольдом двадцать пять лет назад в безымянном местечке на Мозеле, где тот ставил робкие опыты и мечтал об универсальной панацее. Но над Меропой царила глубокая ночь; этих ученых, которых называют колдунами, сжигали на кострах; принцы были, как волки, а простые люди еще хуже. Брат Бертхольд не слушал его, он вытирал пену со рта умирающего.

— Человек, которого вы видите, — говорил прелат, — принадлежал своему веку. Он был женат. Однажды, когда его не было дома, печи взорвались, и его молодую жену обвинили в том, что она — саламандра. Ее бросили в костер, и она сгорела: она была лишь русалкой…

— И он не защитил ее?

— Его заковали в кандалы.

— Я стал монахом, — прошептал брат Бертхольд. — Я молился за нее. Вы думаете, господа, что можно спасти представителя Стихии?

Монферрат ничего не ответил: он до боли сжал зубы.