Старый лагерь в Дахау оставили в таком же виде, каким он был во время войны. Он находился в нескольких километрах к северу, туристы и просто любопытствующие могли осмотреть одно из немногих сохранившихся со времен Третьего рейха мест, оставленных нетронутыми в туристических целях. Когда-то Фолькманн осматривал этот лагерь, это было незадолго до выпускного вечера в Кембридже. Он стоял на знаменитой лагерной площади Аппелльплатц, где когда-то холодными зимними утрами стоял и его отец во время переклички. Он смотрел на обнесенную колючей проволокой территорию лагеря, смотровые вышки, газовые камеры и печи — чудовищное, ужасное напоминание о кошмаре, пережитом его отцом.

За забрызганным дождевыми каплями стеклом туристического автобуса виднелись лица пассажиров — молодые ребята и девушки смотрели в окна. Фолькманн заметил, что на головах некоторых из них были ермолки, а на стекле увидел табличку с надписью «Студенческая туристическая группа из Тель-Авива».

Они проехали мимо автобуса, и Фолькманн заметил, как помрачнел Иван Мольке, но никто из них ничего не сказал.

Когда он прибыл в Страсбург, было уже почти семь, но он все-таки решил пойти в офис и проверить почту. Сообщений для него не было, и ни Петерса, ни Фергюсона не оказалось в их кабинетах. На дежурстве оставались двое итальянских офицеров. Они стояли у кофеварки и разговаривали с Жаном де Ври. Фолькманн поболтал с ними минут десять, а потом позвонил Эрике и поехал домой.

Казалось, Эрика была рада его видеть, и Фолькманн понял, что за эти два дня успел по ней соскучиться. Он заказал столик в ресторане в районе Пти Франс, и за обедом Эрика спросила, чем он занимался последние два дня. Фолькманн не стал вдаваться в подробности и рассказывать о слежке за Кессером, а просто сказал, что собирал дополнительную информацию о Кессере и Винтере и что ведутся дальнейшие разработки в этом направлении. Эрика не стала расспрашивать его, хотя он видел, что она сгорает от любопытства.

После ужина они прогулялись по Пти Франс. Старый центр города с его очаровательными домиками, узкими мощеными улочками и набережными был практически пуст. У одной из дамб Фолькманн остановился и посмотрел вниз, на воду. Он чувствовал на себе взгляд Эрики и, повернувшись, окунулся в ее глубокие голубые глаза.

Он не успел ничего сказать, как она шагнула к нему и коснулась губами его щеки, а он вдохнул запах ее духов.

Она взяла его под руку, и они пошли к машине. Вокруг было так же безлюдно.

Фолькманн дважды оборачивался, но не заметил никого, кто мог бы за ними следить.

Глава 38

МЕХИКО. 21 ДЕКАБРЯ, 00:10

В подвале, в комнате для допросов, было душно. В воздухе ощущалось напряжение.

Гонсалес был разочарован.

Серые стены заливал яркий свет, а Гонсалес, сжав зубы, смотрел на бразильца Эрнесто Брандта, сидевшего за столом. Его левое плечо было перевязано, а на руку наложили гипс. Судя по его виду, ему было очень больно. В больнице врачи позаботились о его ранах, ему сделали укол обезболивающего, но это было несколько часов назад, и действие лекарства, очевидно, заканчивалось. Лицо Брандта побледнело, время от времени он от боли морщился и сжимал зубы.

Гонсалеса еще на вилле осмотрел фельдшер. Он дал Гонсалесу несколько желтых таблеток и посоветовал срочно обратиться к врачу. Боль в руке не проходила, но с больницей придется подождать — у Гонсалеса было невероятно много дел и очень мало времени.

Он смотрел на бразильца.

У того были жидкие каштановые волосы, он носил очки в металлической оправе с толстыми линзами. Высокий лоб делал его похожим на профессора или инженера. Бразилец был невозмутим, и хотя на его лице отражались страдания, он молчал уже три часа — все время, пока длился допрос.

Гонсалес приставил к нему двух лучших дознавателей, и они Допрашивали Брандта в течение часа, пока не приехал Гонсалес. Он посмотрел на часы. Было уже за полночь.

Напротив него сидел переводчик, застенчивый мальчик в очках. Он попусту терял время, так как Брандт ничего не говорил.

Переводчик зачитал Брандту его права на португальском. Гонсалес и сам немного говорил по-португальски, достаточно хорошо для того, чтобы воспринимать чужую речь и быть понятым. Он решил, что у Брандта не будет никакого адвоката, пока тот не заговорит. И еще — ни еды, ни воды, ни обезболивающего. Ничего. Это, конечно, крайние меры, но и ситуация была критической. Прошло уже несколько часов, а Гонсалес словно разговаривал со стеной.

Когда он вошел в комнату два часа назад, сразу после разговора с комиссаром полиции Мехико — это была горячая дискуссия, после которой Гонсалес вышел из кабинета измочаленным и злым, — Брандта уже час допрашивали два старших детектива и переводчик.

Перед тем как войти в комнату для допросов, Гонсалес перекинулся парой слов с одним из детективов, вызвав того в коридор. Детектив был раздражен.

— Я словно сам с собой разговариваю.

— В смысле? — буркнул Гонсалес.

— Его зовут Эрнесто Брандт.

— Это он вам сказал?

Детектив покачал головой.