Как странно, но лишь в этом случае всесильный Повелитель был бессилен и уязвим. Он не мог владеть ею, как другими. Он не мог (не хотел?) уничтожить ее, как других, потому что… Потому что она выпадала из привычного рисунка мира. Из фишки на доске Она превратилась в полноправного игрока, пусть еще и не вступившего в действие, и ее нельзя было просто смахнуть, не глядя…

Почему Она все еще не перешла в нападение? Боялась? Вряд ли. В ее глазах было все, кроме страха. Сомневалась? Ждала чего-то? Иногда ему казалось, что Она действует исподволь. Плетет что-то невидимое, неосязаемое, но прочное и способное однажды обернуться ловушкой. Как Она это делает? Почему он не в силах увидеть это?

Недоумение терзало даже Повелителя. Но пока предпринять что-то, не лишившись покрова тайны, было бы слишком рискованно. Мелких, но таких въедливых людишек вокруг стоит опасаться даже могучему властителю, ведь их слишком много.

Оставалось выжидать, стараясь не оставлять следов, которые могли бы навести Ее на логово Повелителя.

Другие дороги, другие дни.

Огонь трепетал, танцевал и ластился. Он нетерпеливо касался закопченных стенок никогда не чищеного очага, жадно облизывал потрескивающие дрова, ласкал железную, черную как ночь решетку… Огонь был другом. Он дарил тепло. Он успокаивал. Он надежно хранил тайны… Одна из них как раз сейчас превращалась в угольки.

Девочка поворошила золу кочергой, припрятывая предательски уцелевшие остатки: несколько спекшихся бусин, стеклянная пуговица, почти расплавленное колечко из дешевого мягкого металла… То-то Шаррона теперь разозлится, не обнаружив своего сокровища! Девочка мимолетно улыбнулась, предвкушая, и машинально потерла синяк на скуле — огромное, безобразное лиловое пятно, появившееся на ее лице благодаря злючке Шарроне. И это тогда, когда девочку пригласили на Прощальную ярмарку в городе!

Смутный переполох в глубине дома заставил ее насторожиться и прислушаться.

«Где эта маленькая дрянь?! — донесся плачущий женский вопль, — Вы посмотрите только, что она натворила!.. Да?! А кто же еще?!.. Пустите, я ей глаза выцара… Пусти!» — вопль взметнулся до истерического визга и грохот в глубине дома опасно приблизился.

Девочка не стала дожидаться расплаты, а привычно скользнула в темный закуток за очагом. О его существовании помнила только она и использовала как убежище в подобных ситуациях. Надо ли говорить, что похожие ситуации возникали частенько…

Комната наполнилась возбужденными людьми, пытающимися сдержать разъяренную фурию — высокую молодую женщину с размазанной по лицу косметической краской. Искаженная ненавистью физиономия заметно уродовала ее, но в обычной обстановке, наверняка, не один мужчина внимательно глядел ей вслед. Да что там, если говорить открыто, не один мужчина платил хорошие деньги, чтобы провести с нею пару часов. Потому что лишь совсем неискушенный наблюдатель, увидев эту толпу кричаще одетых и аляповато накрашенных женщин, не догадался бы, где происходит дело.

Женщины принялись разноголосо вопить и скандалить, как-то незаметно забыв, зачем они примчались сюда и лишь появление новых действующих лиц заставило их умолкнуть, да и то, только после резкого окрика хмурой седовласой дамы, облаченной в строгое темное платье. Женщины стихли, поспешно поправили пострадавшие прически и кокетливо заулыбались, привычно выставляя свои прелести, поскольку вместе с седовласой в дверь вошло целых три мужчины, и судя по внешнему облику, отнюдь не оборванцев. Добротные костюмы, уверенные лица, твердые взгляды… Может быть слишком твердые, для приличных людей, но заведение моны Каримы не отличалось фешенебельностью, и ее девочки не привыкли привередничать.