Ну как есть раздолбай — ни кожи ни рожи, ни образования, ничего, — а умудрился влезть на самый верх. И вот теперь на дно обратно — шмяк! Сидит опять в захолустье, в той самой — об одном-единственном кресле — парикмахерской, с которой начинал, да пытается еще слегонца наварить на семейном своем обиталище, развалюхе, которую даже не продашь.

Все нахапанное на рэкете сгинуло. На часть бабок наложил лапу штат, еще изрядный кус выхватили федеральные власти, остальное докушали господа адвокаты. Все, что осталось, это жена, причем ходит слушок, будто он давно от нее доброго слова не может дождаться, не говоря уже о чем-то большем.

Я шел и все думал о нем, жалел; даже не заметил, как подрулил большой черный «кадиллак», и на человека, в нем сидящего, не обратил внимания. Только было нацелился пройти мимо, слышу: «Псст!», гляжу — здра-асте! — да это же Кувшин-Варень!

Опустил наземь чемоданы, сошел с поребрика.

— Ты, гнида сцаная, — приветствовал его я. — Почем слово за шухер?

— Спокуха, — осклабился он, сузив глаз. — Желаю знать, почем твое слово, сынишка. Твой поезд уже час как сдриснул.

Я покачал головой, от обиды онемев. Ведь ясен пень: не Босс подвесил его мне на бейцым. Если бы Босс опасался, что я сделаю ноги, меня бы тут не стояло изначально.

— Давай-ка хряй отсюда, — сказал я. — Черт тебя принес! Если не уберешься из города с концами, уберусь я.

— Да ну? И что, по-твоему, скажет на это Босс?

— А спроси его, — предложил я. — Расскажи, как рассекал тут в цирковом фургоне и ко мне на улице подкатывал.

Он облизнул губы, явно смущенный. Я прикурил сигарету, опустил пачку в карман и вновь вынул руку. Скользнул ею вдоль спинки сиденья.

— Ну ладно, ладно, чо ты возбухаешь! — забормотал он. — В субботу будешь в городе? Босс вернется, и… э, э!

— Нож выкидной, — объяснил я. — Сейчас он у тебя в горле на три миллиметра. Хочешь поглубже щекотнуться?

— Ты чо? Прям в жопу раненная рысь… Э, э!

Я усмехнулся и выпустил нож, он упал на сиденье.

— Чирк можешь оставить себе, — сказал я. — Все равно собирался выкинуть. А Боссу передай, что повидаться с ним приеду обязательно.

Обругав меня, он со скрежетом воткнул передачу и пулей рванул с места — мне аж отпрыгнуть пришлось, не то с ним вместе так бы и уехал.

Посмеиваясь, вернулся на тротуар.

Кувшин-Варень у меня давно дожидался, только все случая не было. Еще с тех пор, как законтачил со мной в Аризоне, — крутой какой: прямо с первотыка наезжает. Я ничего ему еще не сделал, а он давай с ходу погонять… Какой я ему пацан! Какой сынишка! Интересно, что на сей раз все это означало.

Кувшин-Вареню обещанное лавэ надо как хряку сиськи. Когда-то он был бутлегером, потом соскочил и до войны еще, очень вовремя, переключился на подержанные машины. Теперь у него несколько стоянок в Бруклине и Квинсе; легально (если бывает что-то легальное в торговле левыми тачками) он делает денег больше, чем когда-то ему приносило нелегальное спиртное.

Но если он вписался нехотя, зачем рвет на ходу подметки? Уж сюда-то точно не обязательно было соваться! Тем более сегодня. Боссу, между прочим, это совсем не понравится. Стало быть… Стало быть — что?

Так ни до чего и не додумавшись, я подошел к дому Уинроев.

2

Тому, кто много мотылялся по востоку Штатов, такие дома должны примелькаться. Всего два этажа, но выглядит выше, потому что узкий, с остроконечной крышей и дымовыми трубами с обоих концов конька; по середине ската пара чердачных слуховых окошек, тоже остроухих. Такие домики, когда покрашены под позолоту, смотрятся чертовски круто, однако обычно их малюют таким цветом, из-за которого они выглядят в два раза хуже некрашеных. Этот был выкрашен в казенную зелень с блевотно-бурыми наличниками.

Я, как увидел, сразу и сочувствовать этому Уинрою почти перестал. Мужик, который живет в таком доме, должен знать, что сам нарывается. Вы ж понимаете, и хоть меня на этот счет, быть может, чуточку заносит, но жить вот так я просто не вижу смысла. Я тоже купил себе в Аризоне халабуду, но халабудой она оставалась недолго. Я выкрасил ее в слоновую кость, наличники и прочие причиндалы сделал голубыми, а по оконным рамам прошелся ярчайшим красным лаком… Красиво? А то нет: как на рождественской открытке!

Пихнул перекошенную калитку. По скрипучим ступенькам поднялся на веранду и позвонил в звонок. Раз позвонил, потом еще, послушал, как звенит внутри, и ни ответа ни привета. И никакого шевеления вокруг.

Я развернулся и оглядел голый двор. Понятно: парень слишком ленив, чтобы засеять его хотя бы травкой. В облупившемся заборчике дыры — недостает половины штакетин. Затем я поднял взгляд и поглядел через улицу. А! Вот она.

Я не позволил себе подать виду, но сразу понял, что это она и есть. Пусть в свитере, в джинсах и с волосами, собранными в конский хвост. Стоит в дверях небольшого бара поодаль, а на лице неуверенность: стою ли я того, чтобы ей напрягаться.

Я спустился с крыльца, вышел за калитку, а она неуверенно направилась через улицу.

— Вы к кому? — окликнула она меня еще издали. — Чем могу вам помочь?