Читаем Кризис 19.11.2008 полностью

— Не пускать рэкетиров, быть в хороших отношениях с правоохранительными органами и пропивать выручку. Что мы и делали. Мое первое впечатление от Горбушки было следующим. Я подошел к молодому человеку и спросил, сколько у него стоит сингл Stray Cats. Он говорит: ну, пару джазовых пластинок. Я отхожу в сторону и интересуюсь у Плюхи, что же это за гадина, которая требует за один сингл два лонгплея? Он говорит: «Это же Жаба! Мы с ним стоим в одной очереди каждый день за детским питанием». Так мы познакомились с Жабой, в миру Константином Гурьяновым, старым новосибирским пианистом. Он мне тут же начинает рассказывать: «Я недавно приехал в Москву из Ленинграда и захотел посрать. Зашел в туалет общий и хочу уже присесть, тут ко мне подходит какой-то человек и, оглядываясь, говорит: давай посремся? И тут я понял, что здесь хорошо. Не потому что здесь собрались какие-то фекаломаны, а потому что люди обладают невероятным чувством юмора и его не скрывают. И это очень важно. Значит, мне как человеку, который уже дважды на тот момент разведен, имеет много детей и никаких долгов, есть место на земле. А какие там были граффити в туалете! „Я сосну у вас, ребятки, а девчонкам вашим пятки“».

— А чем со Stray Cats история кончилась?

— Так и не поменялся! Но дружим до сих пор. Там много народу вертелось. Егор Летов покойный захаживал.

— Ну Егор и из «Трансильвании» не вылезал.

— Да, он много покупал. В Летове было что-то очень хорошее. Он был совершенно не от мира сего — человек ни двадцатого, ни двадцать первого века. Скорее Чернышевский, Белинский, Писарев... Но вот почему же он не купил у меня группу Mugwumps? Я ему экземпляр отложил, до сих пор не продается.

— Как вам удается держать магазин в центре города, набитый напрочь некоммерческой музыкой и выживать?

— Просто это все, чем я занимаюсь. Все остальное, чем люди занимаются, мне вообще неинтересно. А я им пытаюсь помочь. Я пытаюсь донести до людей то, что они — такие же как я. Дайте денег и будьте счастливы — вот и все.

Конечно, людям сорока лет я ничего не могу сказать интересного, могу их только пожалеть. Они не виноваты в том, что они слушали столько поганой музыки. Просто на их молодость пришлось самое третьесортное диско, самый идиотический глэм-металл и самый незначительный мейнстрим. Им не повезло, но именно эти люди самые богатые. А люди, которым нравится музыка та же, что и мне, либо подохли, либо небогаты. Тебе тоже, в общем, не повезло — ты слишком молод, а значит, слишком объективен там, где вообще никаких критериев быть не должно. И наоборот — там где должны быть критерии, ты слишком пристрастен. Просто тебе не повезло с возрастом.

— Как вообще сюда попадали пластинки в советское время?

— Спортсмены, дипломаты, летчики, а также люди, о которых сейчас говорить неудобно, — то есть имеющие отношение к комитету госбезопасности. Они не подрывали могущества государства, просто зарабатывали немножко денег. В общем, все приходило, все продавалось и все записывалось. Я помню, как целый ряд палестинских студентов, в будущем довольно известные люди, привозили мне Джимми Хендрикса, Free и все прочее. Когда они с моими списками приходили в английские магазины, продавцы несколько отпадали — очевидные арабские убийцы с усами и бакенбардами требуют нечто такое, что им по определению не должно быть интересно. До сих пор у меня остались от тех палестинцев некоторые виниловые экземпляры.

— А как появилась точка в Доме книги?

— В 93 году один из виниловых королей Горбушки Паша Ерошев сказал мне, что у него есть отдел винила в Доме книги. Предложил открыть отдел компактов, привел к директрисе. А у меня уже было сумок пять этих компактов, я привез их на Калининский и пошло поехало.

— Почему вы перешли на компакты?