Читаем Кричащие часы полностью

В противоположность Василию Лазаревичу, очень замкнутому, несмотря на свою приветливость, Агния была чрезвычайно разговорчивая, легко со всеми сходилась, с нею было нетрудно поддерживать разговор, тем более что она была человеком всесторонне образованным.

Обыкновенно, когда Василий Лазаревич вечером ходил заниматься к себе в башню, он поручал сестре заботиться о гостях, частенько его посещавших, не забывая при этом заметить:

— Я вполне полагаюсь на тебя, Агни, ты сумеешь всех занять и не дашь никому соскучиться!

II

Сегодня, несмотря на то, что ожидалось чудное вечернее небо, наш хозяин медлил уходить, поддерживая наш оживленный разговор.

Всех нас было пятеро. Двое приехавших из Петербурга, с целью отдохнуть от столичной сутолоки и провести весну в Крыму, сосед Гуторина Астафьев, молодой человек с женой, и хозяин.

Агния Лазаревна все время хлопотала об ужине и не находилась с нами.

Несмотря на апрель, на балконе не было сыро. На столе стояли прошлогодние фрукты, крепкое вино из Никитских погребов, ароматное, густое, отливавшееся на свет рубином, когда фужер, налитый им, пронизывал отблеск лампы, стоявшей в комнате.

— Да, Василий Лазаревич, вы живете здесь прекрасно, — мечтательно заметила Юлия Павловна, жена соседа, — у вас все есть. Но знаете, скажу вам откровенно, я бы не поменялась с вами жизнью.

— А почему так? — услышала она строгий вопрос хозяина.

Сумерки сгущались. Лица сидящих заволакивались дымкой и расплывались, их было не видно…

— Да разве вы в действительности живете! Вы прозябаете, — с легким оттенком злорадства прозвучал голос соседки.

Толстая подошва ее сапожка настойчиво застучала о пол.

— Вы думаете так? Но на чем это основываете? — последовал спокойный вопрос, хотя огонек сигары, которую курил хозяин, нервно вспыхнул.

— Вы, о, я уверена, никого никогда не любили и… простите, мне кажется, вас… тоже не любили, — торжествующе подчеркнула Юлия Павловна.

— Ну-ну, Юленька, разве можно вторгаться так в чужую душу, — пытался остановить жену супруг.

— Молчи, Сережа, ты в этом ничего не понимаешь! — резко обрезала его жена и настойчиво заметила хозяину:

— Ну, сознайтесь, вы не любили и не были любимы?

— Однако, как вы любопытны, — вмешался я. Меня немного начинали сердить ее расспросы.

— Я нисколько не обижаюсь на вас, Юлия Павловна, и, если позволите, как-нибудь в другой раз постараюсь доказать, что вы неправы, — выдержанно отозвался хозяин.

Нога гостьи еще нетерпеливее застучала по полу, любопытство ее было сильно задето, ей не терпелось сейчас же услышать хотя часть признания спокойного человека.

— Нет, нет, я надеюсь, что вы расскажете нам сегодня… сейчас, — капризно проговорила Астафьева.

— Ну, Юля, как тебе не совестно настаивать! Василий Лазаревич может на тебя рассердиться, твоя настойчивость переходит пределы чуткости, — недовольно заметил муж.

Я и мой приезжий товарищ молчали. Теплый вечер настраивал мечтательно, не хотелось увлекаться спором.

Стало совсем темно. Вспыхнувшие на небе звезды загорелись еще ярче.

Воцарилось неловкое молчание.

— Хорошо, — неожиданно раздался мягкий голос хозяина, — если вы так настаиваете, Юлия Павловна, я согласен вам рассказать кое-что из моей жизни. Разумеется, настоящих имен я не открою, но сами факты будут правдивы, и из них вы увидите, мог ли я когда-нибудь увлекаться и любил ли меня кто-нибудь. Надеюсь, вы мне поверите на слово.

В голосе говорившего прозвучала легкая усмешка.

Гостья невольно смутилась, ей, по-видимому, стало неловко своей настойчивости, она готова была отказаться от своего любопытства, но было поздно.

Огонек сигары Василия Лазаревича загорелся ярче; он выпустил дым после большой затяжки, чуть заметно вздохнул и начал рассказывать.

III

— Нужно вам сказать, что я очень люблю читать песни- Мирзы Шаффи и увлекаюсь этим автором. Вы, вероятно, знаете, что под этим псевдонимом писал Фридрих Боденштедт[20], но он так удачно уловил персидский характер, настроение, что трудно поверить в их европейское происхождение. Вот одна из них, разумеется, в русском переводе, скажу, недурном:

— Вам, наверное, странно, что я привел это стихотворение, но оно именно и есть завязка моего рассказа. Находясь в Севилье, я вспомнил из описания о ней, что самое интересное в этом городе: это ночные ухаживания женихов за невестами, когда девушка стоит за окном, скорее назвать его можно дверью, с крепкой железной решеткой, и беседует оттуда со своим нареченным, находящимся на улице, причем нередко это окно расположено во втором этаже и бедняку приходится все время разговаривать со своей суженой, задрав голову; в первый же вечер после моего прибытия, отправился я наблюдать испанские нравы, в особенности этот обычай, носящий название «pellar la pava» — «щипать паву».