Читаем Крепость (ЛП) полностью

— Есть, господин обер-лейтенант!

Уходя, бросаю взгляд назад: Лодка стоит у пирса, как будто всегда так там стояла, словно нам просто приснился наш выход из этого самого бокса. Люки лодки в этот момент открываются. Желтый свет пробивается из нее наружу. Ремонтировать то, что нужно ремонтировать! — Какой же должен быть темп ремонта в таких условиях?! Рабочие с верфи должны были бы сразу взяться за работу. Но дьявол их знает, где они сейчас… Командир держит курс на цех, откуда проникает свет. Он хочет позвонить во флотилию. Я бы не делал этого: Линия может прослушиваться. Но не решаюсь сказать ему об этом. К счастью, соединения нет: Телефон мертв. Лейтенант-инженер разыскал начальника цеха, который смог бы обеспечить нам машину. Однако, тот, судя по всему, пьян в стельку. Он орет за пять шагов от нас, идя навстречу:

— Ребятки, радуйтесь войне, ибо мир будет страшным!

У меня просто чешутся руки вбить эти слова назад, в его красную, орущую, пьяную рожу. Таких вояк я повидал предостаточно. Мои нервы могут просто не выдержать. И все же сдерживаюсь: Ни к чему это кипение крови: Нам нужна машина, и как можно быстрее. У этого пьяницы оказывается есть и машина и даже водитель. Вызывается водитель. Машина должна стоять перед воротами бункера.

— Давайте, шевелитесь! — командует командир и спешит за водителем, а я за ним.

Внезапно я едва могу переставлять ноги: полностью измученный и опустошенный, словно выжатый лимон. Я был готов терпеть самые большие трудности, готов был примериться с самыми серьезными неудобствами, но не с тем, что мы должны были развернуться и придти назад — никак не с этим! Я чувствую себя словно боксер после тяжелого удара в голову, и как однажды виденный мною боксер, тоже качаю время от времени головой, чтобы освободиться от тумана перед глазами. Теперь Томми знают, и наверняка, что здесь есть лодка, собирающаяся смыться. И что она не вписывается ни в один дерьмовый график… В городе ярким пламенем полыхают пожары сразу в нескольких местах. Небо затянуто плотными облаками. Я не смог бы увидеть облака, если бы их нижние кромки не освещались столь театрально. К тому же снова и снова их отсвечивает мерцающий отблеск артобстрела — гигантское колеблющееся освещение. Водителя это вполне устраивает: Так он получает больше света, чем от тонких светящихся щелей фар затемненных нафарниками. Здания флотилии скрыты темнотой и тоже освещаются светлыми перемежающимися с темнотой сполохами вращающегося в безумном ритме фонаря маяка. Водитель позволяет машине медленно подкатиться к часовому у ворот. В десяти метрах от ворот часовой слепит нас ярким лучом фонарика в глаза.

— Выключи свет! — говорит командир и выходит.

— Вызовите адъютанта и инженера флотилии! — обращаюсь ко второму часовому. И поскольку он не реагирует, тороплю его:

— Побыстрее! Ну двигайтесь же Вы! Совсем что ли устал, парень?

Одновременно думаю про себя: Какое, собственно говоря, дело этому бедолаге до того, что я больше не справляюсь с явным разочарованием и яростью в себе самом?

— Я предупрежу шефа, — говорю командиру. — Вам же лучше всего сразу направиться в его офис.

Должен быть соблюден церемониал! размышляю, подходя к комнате Старика. Ни с того ни с сего заявлюсь сейчас к нему! Стучу в дверь только один раз, а Старик уже громко кричит:

— Войдите!

В комнате совершенно темно, так как ставни закрыты. Старик может распознать меня только как силуэт против света в проеме двери.

— Честь имею доложить: Обер-лейтенант Морхофф ждет в твоем офисе! — И затем, только гораздо тише, вполголоса:

— Мы снова здесь…

В следующий миг под потолком ярко вспыхивает лампа, и я вижу Старика полусидящим на своей койке. Он не говорит ни звука. Вместо этого рассматривает меня, зажмурив глаза, а я стою перед ним как человек, желающий ступить на шаткий трап и всматривающийся в него. Старик медленно опускает ноги на пол, но, все еще ничего не говорит. Немая сцена рвет мне нервы. Я нервно сглатываю. Когда к черту он, наконец, откроет рот?

— Да, — ворчит он наконец, и словно принужденный к имитации я тоже говорю: «Да». И еще:

— Все было не так просто. Никакой возможности пройти. Они ждали нас.

Я стою и пялюсь на коричневатый окрашенный лист двери слева от меня. Старик все также пустым взглядом смотрит на меня, как будто он не смог понять, что я произнес, и теперь ему приходится основательно размышлять над моими словами.

— Была она столь прекрасна, но все же, так быть не должно было быть — как сказал бы какой-нибудь поэт, — произношу вымученно. Наконец, в Старике просыпается жизнь. Он потягивается и глубоко дышит. Я отчетливо слышу, как он всасывает в себя воздух и тут же снова его выдыхает. Но ни слова не выходит из сомкнутых губ.

— И что теперь? — ляпаю наугад из чувства, что нельзя же молчать вечно. Как будто до сих пор не слыша меня, Старик спрашивает:

— Где Mohrhoff?

— Он ждет тебя в офисе.

Старик закусывает нижнюю губу. То, что я вынужден стоять таким образом как стою, заставляет меня поежиться. Я беспомощно бормочу дальше: