Читаем Крепость (ЛП) полностью

Бросаю взгляд в помещение подлодки: В таком, у маатов, я жил последний раз на U-96. Койка по правому борту наверху будет, пожалуй, снова моей койкой. При взгляде на нее у меня возникает чувство тоски по Родине. Теперь она выглядит еще уже, чем в мое время, а пространство до потолка еще меньше. Шторок у койки нет, очевидно, их просто сняли.

Прямоугольная, не герметичная переборка камбуза широко открыта. Хрен его знает, почему конструкторы эту крохотную выгородку защемили между основным отсеком подлодки и дизельным отсеком — далеко на корме лодки, хотя большинство членов экипажа обитают в ее передней части. Могу только представить себе тот явный садизм, когда бачковые вынуждены заниматься гимнастикой, чтобы принести еду в кают-компанию и отсек носовой части, дважды пересекая округлую переборку. Из-за слабой освещенности почти ничего не видно. Ладно, пойдем дальше, в дизельный отсек! — Но мне это не удается: на корме идет ремонт — и при этом стоит такой мат, что случайно зашедшему может показаться, что он попал в дешёвый бар.

Для парней в дизельном отсеке в принципе ничего не изменится при плавании под шноркелем: полная уединенность, как и всегда. И при обычном надводном ходе, дизельный отсек все равно находится под водой. Только при плавании под шноркелем воздух всасывается не через отверстия в рубке, а через клапан в головке трубы устройства РДП. И поступает по тем же трубопроводам в дизельный отсек, как и обычно.

Когда снова оказываюсь на причале, меня так и подмывает еще побродить, хотя бы взглядом, по лодке: Хочу видеть ее во всей длине от кормы до носа — так, как я часто изображал ее на своих рисунках.

Я настолько добросовестно ощупываю линии лодки, как будто и в самом деле желаю изобразить ее с этой перспективы. А затем, погрузившись в размышления, просто сижу, устремив взгляд в глубину бокса и на прижавшуюся к правому причалу лодку: длиной 67 метров, шириной 6 метров в самом широком месте, но сейчас она выглядит в этом неверном свете крохотной будто каноэ…

Было построено почти 700 лодок этого типа VII–C.

Меня одолевают противоречивые чувства: Не так давно я прямо-таки пел дифирамбы этой лодке, как настоящему чуду искусства судостроения и оружейной техники. Остойчивость и мореходность как ни у одного корабля мира. Ни в одном корабле не было собрано столько и мореходного и оружейного как в этой подводной лодке… Моя книга «Охотники в океане»! — Печатается ли она еще?

Царь Петер — Берлин — совиное лицо казака — шеф «Новой линии» со своим моноклем — Масленок… И я здесь, в темноте Брестского Бункера подлодок… Как тесен этот мир! И что за жизнь! Не веду ли я жизнь за совершенно другого человека, вместо того, чтобы проживать мою собственную? Одетый в эту форму?

Ах, говорю себе, серый камуфляж, который я еще ношу, вовсе не является сейчас, Бог тому свидетель, истиной моей формой. Крайне редко бывает, чтобы меня, стоит лишь снять пилотку, узнали как офицера и вытянулись по стойке смирно… Вот, например, приближается группа из пяти, громко разговаривающих парней, которые относятся, очевидно, к экипажу U-730. Они усаживаются неподалеку от меня на поленницы деревянных ящиков и продолжают разговор.

Я сразу превращаюсь в слух.

— Ты должен еще раз все тщательно обдумать, — начинает один громко и отчетливо. — Вот, например, некто знает дюжину языков, а затем он умирает, и дюжина языков умирает тоже — просто исчезает! Ты должен еще раз все тщательно обдумать!

— Ну, ты просто свихнулся — и основательно, парень! — говорит другой, который очевидно не уловил смысла высокопарной речи. И затем добавляет:

— Ты говоришь как Фридрих Ницше!

Я сижу и могу лишь удивляться: Если эти парни действительно относятся к экипажу, то я окажусь на корабле в море философов.

Некоторое время царит молчание. И когда снова начинается разговор, не могу понять его начало, так как снаружи сюда долетают резкие сигналы паровых гудков. Затем, однако, слышу:

- ****ься с презервативом — это полное дерьмо! Это тоже самое, что просто дрочить.

— Ну, ты и мозгоеб, что лепишь такую лажу, — восклицает другой. — Ты и твой поношенный дождевой червяк между ног, вы оба мудаки.

И начинается перепалка:

— Нужно знать, что делаешь: В таком логове Горгоны я бы без гондона и близко ко всем этим бабам не подошел бы. Они до смерти могут напугать своей вонью.

Юноши, юноши! Шепчу тихо, и думаю: Тут у нас на борту не только философы, но и парни прошедшие огонь и воду.

Мысли смешались: мои величественные чувства и затем эти бредни! Но проклятое любопытство принуждает слушать дальше.

— Ты можешь сжечь свой *** напрочь, я же свой по-любому буду одевать в резинку.

— Вот как раз к слову о гондонах, — вмешивается другой голос: — Был я как-то у одной ****и, а у нее была такая совсем маленькая цилиндрическая печка-буржуйка…

Здесь голос смолкает: Рассказчик, очевидно, умеет держать драматургические паузы. Могу хорошо представить себе, как этот рассказчик сейчас обдумывает свои слова, для привлечения внимания собравшихся.

— Была ведь зима, — говорит он, наконец.