Читаем Крепость (ЛП) полностью

— У нас есть масса грузин. Я должен был разрешить расстрелять из них троих — были большевиками… Знаете, можно привыкнуть даже к расстрелам… Это странные люди, я бы сказал неотесанная деревенщина. Они в первый раз увидели железную дорогу… Много старых пней в том числе. Один упал замертво, когда мы начали палить из наших орудий…

Смотрю как кригсгерихтсрат — саксонец, как он себя называет, начинает беспокоиться: Он не хочет позволить, чтобы зенитчик украл у него внимание слушателей.

— Стоит только оборудовать экстра бордель специально для братишек, и все, у них начнется совсем другой нулевой цикл, — он начинает равнодушно, — иначе бы им пришлось онанировать, как каким-нибудь лесным ослам… Да, Вам смешно!

В этом месте зенитчик наполовину откидывается назад, поворачивается и кричит в глубину:

— Еще пиво!

И затем:

— Когда они дрочат, то значит больше не уверены в своей жизни!

Теперь, наконец, господин Захзе может снова почувствовать себя во главе беседы:

— В скором времени у меня будет сразу трое! Кстати: То, что все священники так делают вовсе не от их плохих родителей! В последнем моем случае священник был всю ночь один в камере. Но какая мощь! Он всю ночь держал себя в форме как мужчина…

Господин кригсгерихтсрат снова аккуратно вливает в себя пиво и нарочито широкими движениями тыльной стороны кисти руки вытирает свою пасть. Он являет собой уверенность в своей правоте: Его слушают и ему удивляются. Спрашиваю себя: Что ему придется еще нам предложить? Долго ждать не приходится, господин Захзе объявляет:

— Казни через расстрел всегда лучше, чем исполнение приговора через гильотину. Когда там человек еще бьется в конвульсиях, которому голову давно оттяпали, это неприятно.

А еще тело брызжет красным соком во все стороны. Я больше не хочу слышать этот голос. Однако все же остаюсь сидеть и когда закрываю уши, мне становится хорошо. И тут оно происходит: Господин Захзе достает свой последний козырь: У господина Захзе есть фотографии. Повешенных и расстрелянных. Точно таким образом очень плохие проститутки предъявляют здесь на Rue d’Aboukir свои потертые фото как они трахаются для эрекции членов таких же, как и здесь. Но там господствуют ясные отношения, им просто нужны деньги. Какое счастье, что здесь нет Старика! Он бы сейчас что-то выдал…

Позади нас поют: «Между Шанхаем и St. Pauli большой океан / Матросы вдали мечтают о Реепербане…»

В это время появляется Старик и бормочет:

— Пожалуй, парни уже набрались. Очевидно, жаркое из свинины было порядком пересолено.

— Дорога назад на родину далека, так далека так далека…, — поет один солируя тенором.

Старик быстрым взглядом искоса просматривает фотографии. Он закусывает нижнюю губу и стягивает брови.

— Пора в путь-дорогу, — затем говорит он мне, и я мгновенно вскакиваю. Внезапно все замолкают. Старик холодно осматривается вокруг и раскланивается.

Когда мы снова сидим в машине, я испытывающее смотрю на Старика, уставившегося невидящим взглядом на дорогу и сидящего так прямо за рулем, как будто у него случилась судорога в затылке. И поскольку он ничего не говорит, доктор, сидящий рядом с ним, тоже молчит, да и зампотылу весь погружен в молчание: При этом у обоих языки, наверное, горят от услышанного и увиденного. Поэтому могу беседовать только мысленно сам с собой, представляя что Старик мог бы сказать, если бы два других не сидели с нами в автомобиле… Мы проехали уже около десяти километров, когда, наконец, Старик, кажется, захотел нарушить тягостное молчание: В какой-то момент я вижу в зеркале заднего вида, как он закусывает нижнюю губу. Затем, прямо посреди узкого поворота он говорит:

— У поросенка была такая хрустящая шкурка…

Услышав это, доктор и зампотылу фыркают дуэтом, словно Старик сморозил прикольную шутку. А когда мы проезжаем через ворота флотилии, доктор осмеливается тоже открыть рот:

— Удачный день — country life at its best, — произносит он вполголоса, будто бы разговаривая сам с собой.

Когда я поднимаюсь вместе со Стариком в его студию, останавливаюсь и вдыхаю воздух полной грудью. Меня охватывает нечто вроде ощущения домашнего очага.

— Это было слишком много для сына моей матери, — говорю, — но в любом случае я кое-что узнал…

— Я бы тоже не возражал пропустить сейчас стаканчик шнапса!

— А потом?

— А потом полная тишина!